Александр Волгин

 

 

БЕССОНИЦА

(навеяло флеймом в курилке)

 

Саньке не спалось. Он осторожно, чтобы не разбудить навалившихся на него в желании согреться товарищей, вылез из спальника, открыл вход палатки, обул дежурные тапочки-сланцы и вышел на воздух. Крепкий морозец, обрадовавшись появившейся жертве, не по-детски набросился на него. Он поежился, тряхнул плечами, словно пытаясь сбросить неожиданного противника. Однако противник отступать не хотел и ознобом пробрался под одежду. Санька сделал первый шаг. Ноги поехали по заиндевелой траве и он, отчаянно взмахнув руками, кулем шмякнулся на землю. Посидев секунду, он осторожно поднялся, потер ушибленное причинное место, стряхнул с себя снег. Снег был не такой, к какому он привык у себя дома. Дома был снег мягкий, пушистый, его хотелось набрать полную пригоршню, запустить в рот и ждать, пока он растает во рту. Здесь же снег был жесткий, больше похожий на заледенелую воду.

Он огляделся. Небо было чистое и многозвездное, что его обрадовало. Еще было темно, но слева угадывался восток – там небо было несколько светлее. Где-то внизу, в двух тысячах метров по вертикали, а, казалось бы, совсем рядом, светилась огнями деревня. Вглядываясь в далекий свет электрических лампочек, он испытывал двоякое чувство. С одной стороны, этот свет вселял в него уверенность в безопасности, какой-то надежности, предчувствие, что ничего плохого с ним не случится, что внизу живут люди, – они помогут. А с другой стороны, от этого света веяло какой-то ирреальностью, лживостью, словно от далекой звезды. Вот она, вроде рукой подать, ан нет, не доберешься. И яркая, а бездушная, – не согреет.

Санька дошел до большого камня, справил малую естественную надобность, стесняясь звука, который казался ему очень громким в этом полном безмолвии, – он боялся, что разбудит ребят. Еще раз огляделся, жадно пытаясь запомнить картину ночных гор, звездного неба, электрических светлячков. Какая-то грусть, сродни ностальгии, наполнила тело, защипало в носу. Может быть от того, что такого уже больше не будет, что с каждым часом окружающий его мир меняется, а вместе с миром и он.

Читатель, я прошу не быть строгим к моему герою и простить ему эту некоторую сентиментальность. Знаю, на форуме не любят розовых соплей, но пусть бросит в меня камень тот, кому не ведомо стыдливое чувство сентементальности.

Но я отвлекся, а мой герой, фыркнув от холода («Бр-рр, холодно»), поспешил в палатку, в теплый, еще неостывший спальник. Мужики, тем временем, сомкнувшись, уже заняли его место. Он осторожно отодвинул Гошу. Гоша пробормотал что-то большей частью нечленораздельное, однако он разобрал фразу «Не правильно веревку бросаешь». «Сам ты неправильно бросаешь», – ответил Санька. Гоша что-то промычал. Что ему снилось, какая веревка? Никакой веревки не было. Санька забрался в спальник, повернулся на бок, немного поворочался, пытаясь удобнее расположиться между камнями под палаткой.

Сон, однако, не шел. Он принялся считать баранов, прыгающих через забор, которые почему-то трансформировались в сурков, затем и сурки исчезли, уступив место эпизодам последних дней.

***

Два дня назад уазик-«буханка» забросил их на затерянное в горах пастбище, откуда они начали свой поход, в насмешку названный водным. Ну, в общем-то, атрибуты водного путешествия присутствовали в виде сваленных в кучу весел и торчащих из рюкзаков рам катамаранов. Была и вода, она звонким родником вытекала из-под камней с ледника. К нему нужно было спускаться вниз метров пятьдесят по морене. А затем подниматься с котлами, балансируя, чтоб не разлить эту ледяную жидкость, которая тотчас же, прямо в котле потеряв свою кинетическую энергию, покрывалась тонкой корочкой льда.

А еще им предстояло взобраться на перевал 3860 1А. Горники ухмыльнутся от этой нумерации, недоуменно пожав плечами, но Санька не был горником. Он боялся этого перевала. Еще дома, при проработке маршрута, эта цифра пугала его своей недостижимостью и издевательской точностью. Пешку он ходил – на Алтае, в Саянах, но в горах был полным чайником, так высоко ему еще не приходилось подниматься. Опытные альпинисты пугали горняшкой. Он прикидывал, сколько метров составляет двадцать пять этажей (самое высокое здание в городе). Выходило семьдесят пять. Чтобы получить требуемую высоту, нужно более пятидесяти раз забраться на крышу этого «небоскреба». С рюкзаком под пятьдесят килограммов. На самом деле все было гораздо тяжелее простого карабканья вверх по лестнице высотки. В здании не было ветра, густой пелены тумана, снега, не нужно было бродить ручьи.

Первый день дался ему достаточно легко. Они натужно, но весело достигли границы леса. Тропа была хорошо натоптана, по ней водили скот на перевал, пока не ввели пограничный контроль. Несколько раз переходили с одного берега ручья на другой. Приходилось переобуваться в сплавную обувь. Встали на ночлег в редколесье, последний раз соорудили костер.

Утром, Санька почувствовал себя разбитым, после вчерашнего перехода все мышцы болели. Ему казалось, что он вообще не спал, проворочавшись всю ночь, хотя друзья уверяли, что он храпел, как паровоз. Врут, сволочиJ . В первую же ходку он понял, что будет умирать на тропе. Сегодня вес казался явно больше максимально переносимого. Однако он, включив непонятно какие ресурсы своего организма, все же шел сначала в основной группе, не отставая. Остальные тоже шли натужно. Тропа, петляя по склону, резко набирала высоту. Санька с трудом переставлял ноги, стараясь не отрывать ступни от земли и пытаясь опираться на связку из двух весел – основного и запасного. Может это только ему так тяжело? Нет, остальным мужикам не легче. Вон Андрюха плетется, – глаза аж повылазили, Димка язык на плечо повесил. Надо им помочь – взять что-нибудь. Сейчас взлезем до тех камней – отдохнем. Шаг, еще шаг. Надо делать шаги пошире. Вот уже немного осталось, еще шагов десять. Идущие впереди уже расположились на короткий отдых. «Надо потерпеть – отдохну на вверху – дальше легче будет». Еще, еще шажок, ноги подкашиваются, и он плюхается на камни. Сердце бешено колотится, он, широко раскрыв рот, пытается вдохнуть в себя побольше кислорода. Подошли Димка с Андреем, молча забрали у него бутылки с бензином (минус три килограмма – тут же сосчитал он). «Спасибо, мужики», – прохрипел он в ответ.

Рюкзак, однако, почему-то легче не стал. Ноги отказывались идти, мозгу приходилось насильно переставлять их. Он пытался считать шаги, но сбивался где-то на двадцатом-тридцатом, в голову лезла какая-то несвязанная с реальностью фраза и крутилась там, многократно отражаясь от черепной кости, пока не находила выход наружу. Он отключался и шел на автопилоте, тупо уперевшись глазами в ботинки впереди идущего. Горло пересохло и отчаянно болело, было трудно глотать, как при ангине. «Это не ангина, это ты ртом дышишь, а воздух сухой и холодный. Пройдет, когда спустимся», – объяснил ему Гоша. Спустимся? Он не мог себе представить, что они спустятся, казалось, спуска не будет, один подъем – долгий, затяжной, невероятно нудный. Хотелось сесть и не вставать больше никогда. Он доплелся до места передышки. Плюхнул рюкзак на высокий камень рядом с Наташей.

«Я тебя люблю, – хриплым сухим голосом еле произнес он, обращаясь к Наталье, и после небольшой паузы продолжил. – Я всех люблю. Почему, когда тебе тяжело хочется всех любить?». Он знал ответ на этот вопрос. Ему было ужасно жалко себя, ему хотелось, чтобы его тоже в ответ пожалели-полюбили. Наталья ничего не ответила, молча протянула карамельку. Он засунул ее в рот и меланхолично начал жевать. Захотелось пить, но воды не было. Народ тем временем засобирался, кряхтя и неестественно выворачиваясь, одевал рюкзаки. После конфетки идти стало легче. Ровно тридцать секунд. Он пытался не отставать от остальных, но с каждым шагом предпоследний удалялся все дальше и дальше. Наташа остановилась у камня.

Когда он поравнялся с ней, она сказала: «Я тебя тоже люблю».

«Спасибо», – просипел он.

«Давай я возьму у тебя запасное весло».

« Тебе будет тяжело».

«Но ты же отстаешь».

Он протянул ей весло. Запасное. Да на кой черт оно ЗДЕСЬ нужно! Запасное, основное… Нет ничего, ничего и не будет. Не будет ни перевала, ни сплава, ни костра, в который можно засунуть пятки. Только горы, холодные, злые, вот они стоят – насмехаются!!! Их гомерический смех многократно отражается эхом. Что, смешно, забавно, да? Никогда не видели идиота с катамараном? Да зачем это здесь все нужно, эта рама, нелепо торчащая своими поперечинами из рюкзака (12 кг),  спасжилет (2 кг), гидрокостюм (0,8 кг), каска... «Ненавижу!!!! Эти горы, этот катамаран, этот рюкзак!!! »

Скорее бы поставить лагерь. Можно будет хоть залезть в спальник и забыться. Бурхан (или Аллах? или кто там еще заведует этими горами?) услышал его просьбу. Снизу из долины на них поднялась хмарь. Поднялся ветер, пошел снег. Видимость – ниже нуля. Они поторопились поставить лагерь. Ветер пытался сорвать палатки, поставленные тамбурами друг к другу, но затем, убедившись в тщетности своих попыток, утих также резко, как и начался. Однако оставил принесенный с собой мороз и снег. Дежурные запалили примус, а все остальные залегли по спальникам. Санька достал Winston lights, сделал затяжку – первую с утра. Его накрыло, голова закружилась. «Гоша, докури за меня, – я не могу». Он лег на спину, его вертело, лицо горело. «У меня жар, – подумал он, – только бы не заболеть». Он попытался прислушаться к своему телу. Заныло сердце, он вспомнил, что жена положила ему нитроглицерин. Кольнуло в желудке. Неужели старая язва? От язвы лекарства не было. «Не, это кажется, я себе придумываю», – успокаивал себя он. Тем временем, приготовили корейскую лапшу. Аппетита не было, любое упоминание о еде вызывало отвращение, однако он силой заставил себя съесть причитающуюся ему порцию.

***

На этом эпизоды потеряли свою стройность и целостность, их сменили несвязанные уплывающие обрывки.

… Громадное озеро, похожее на кривое зеркало.

… Белизна снежников и величественность гор, материализовавшиеся в нечто осязаемое.

… Говорливость реки.

… Охотник, ищущий себя в горах.

Поезд, вокзал, лошади, какие лошади? Ах да, лошади до перевала. Не надо, мы сами – кони.

До свидания, звони, звони откуда можно…

***

Санька заснул, и снился ему перевал, и радостный спуск по белому рыхлому снежку, и речка, то разливающаяся на полкилометра многочисленными протоками, то собирающаяся в узкие каньоны, и костер, пионерский, из детства, и он радостный и усталый, потягивающий одну за другой кружки горячего чайку с еврейским сахаром, засунув пятки в самые угли.

 


   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом |  Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  База |