Бесконечный Кластер вблизи Порога Протекания

 

 

 

Моему капитану, который сказал ,что дальше всё выполаживается,

и  там утопил.

 

«Кто из дома, кто в дом, кто над кукушкиным гнездом

 

 

 

 

 

Они там.

    Загорелые, в трусах от Prijon, встали раньше меня, справят половую  нужду, загидрятся и отчалят, пока я буду привязывать эти чёртовы рюкзаки. Выбираюсь из палатки на четвереньках в парусиновых туфлях, тихо, как мышь, но их специальная аппаратура засекает мой страх: поднимают головы, все разом, глаза горят на опухших лицах, как вёсла тайменей на солнце.

 - Вон он, МАТРОС. Главный МАТРОС, ребята. Матрос-гребло. Поди-ка, матросик, поддуй баллоны!- Смеются, потом слышу, шепчутся у меня за спиной, каски составили. Гудит свинцовая вода, гудит порогами, смертью, другими речными секретами. Когда я рядом , все равно не побеспокоятся говорить потише о своих героических намерениях - думают, я  их разделяю. И все так думают. Хоть тут хватило хитрости  их обмануть. Если  чем  помогала мне в этой белой воде половина катамарана-двойки, то помогала казаться героическим, все годы помогала.

 

    Когда туман расходится и я начинаю видеть, я сижу в упорах на берегу. Передо мной в бочке болтаются каякеры - они называются  острыми, потому что Старшая Сестра считает их еще  достаточно больными, чтобы лечить,- заняты своими веслами и  эскимосскими фокусами: где надо столько-то лечь, столько-то встать и подышать, и получается правильный картвил. Адмирал пробует свернуть самокрутку, Пит расхаживает с фотоаппаратом и находит пейзажи под камнями и деревьями. Острые много двигаются. Они шутят между собой, прыскают  в неопреновые варежки (никто не смеет засмеяться в полный голос – все сбегутся с камерами и кучей вопросов) и чиркают по лоции желтыми изжеванными огрызками «морковок».

    Катамаранщики стучат друг на друга. Иногда кто-то сболтнет о себе  что-нибудь ненароком, а сосед его  по баллону  зевнет, встанет, шасть к  большому вахтенному журналу возле костра и пишет, что услышал, что представляет терапевтический интерес для всей Команды, - для  этого, дескать, и заведен вахтенный журнал, говорит Старшая Сестра, но я-то знаю, что она просто собирает улики, чтобы кого-то из нас послать на правеж в Большой Порог, и там ему капитально переберут мозги, чтобы не барахлили. А кто записал  сведения в вахтенный журнал, тому против фамилии в списке ставят птичку и завтра позволят спать на полчаса дольше.

 

    Напротив острых у другого берега - отходы речного производства, хроники. Этих держат на реке не для починки, а просто чтобы не гуляли по улицам, не позорили марку.

-Хроники здесь навсегда,- признаются врачи.  Хроники делятся на самоходов - эти еще передвигаются, если их кормить, - на катальщиков и овощей. Хроники, то есть большинство из них, это острые с внутренними неисправностями, которые нельзя  починить, - врожденными неисправностями или набитыми, оттого что человек много лет налетал лицом на твердые камни и к тому времени, когда страховка подобрала его, он уже пускал пузыри.

 

    А есть среди хроников и такие, с которыми РЕКА оплошала сколько-то лет назад, - пришли  они острыми, но тут преобразовались. Хроник Эллис пришел острым, и его  крепко попортили - поддали воды в мозгобойном Пороге, который Матросы  зовут  шоковый шалман. Теперь он привязан к каяку в том же состоянии, в каком его вытащили в последний раз из сифона, и в той же  позе: руки разпялены, ладони согнуты, и тот же ужас на лице. Он прибит к каяку как речной трофей. Весло из него выдергивают, когда надо есть, когда хотят запихнуть его в спальник, когда мне надо отлить из его судна..

    Команда считает, что Эллису не повезло, а я, например, не знаю, может он и хуже был  бы, если бы у него все удалось. Вот Томас, например: забрали его перемонтировать: из Парижа улетал злой, бешеный, на весь мир огрызался, а через несколько недель прибыл обратно с синяками вокруг  глаз, как после драки, и милее, смирнее, послушнее человека Париж не видывал. Говорят, он заблудился на заброске и на него сошла лавина. Каяк, который он тащил сзади на верёвочке, подсёк его под колени, Томас плюхнулся в очко головой внутрь да так и съехал в озеро по пятки в снегу. Теперь он  целый  день  только  тем  и  занят, что держит перед своим обмороженным лицом старую карту, вертит, вертит ее в холодных пальцах, а карточка давно замусолилась, с обеих сторон стала серой, как его  глаза, не поймешь, что на ней и было.

 

     Билли и Ракли - самые молодые хроники. У них есть большие пластмассовые ящики с множеством  мелких отделений и коробочек. У Ракли в коробочках лежат гвозди и шурупы, которые обожает Капитанша. Она клянчит самый большой болт и даёт мне свою пилочку для ногтей –спилить шляпку .Со шляпкой болт в наш катамаран не влезет.. Капитанша уже несколько раз попадала в отделение для «буйных», через месяц её отпускали домой - в низко надвинутой  панаме, а под ней - лицо лунатика, как будто ходит и смотрит простой счастливый сон. Но по весне она снова появляется среди нас. Она таскает у Билли «колёса» и тюбики из его пластмассового ящика, когда по вечерам он раскладывает их сушиться на солнце. Билли говорит: усть, лишь бы не шприцы..

    Полковник Маттерсон амый старший; это старый окостенелый  водник с первых салютов, а занимается тем, что задирает  веслом юбки проходящим каякерам  и обучает технике гребли по методичкам ОСВОДа -  любого, кто согласится слушать. В Команде он старше всех, но не дольше всех ена сдала его всего несколько лет назад, когда самой стало невмоготу ухаживать. Санитарам иногда удается раздразнить его: они наклоняются поближе и спрашивают:

-Слушай, Мат, как думаешь, чем сейчас твоя жена в городе занимается?    Полковник поднимает голову. Память шуршит о чем-то в попорченном механизме. Когда ему удается выдавить несколько слов, это - тихий хрип, и от него мороз идет по коже :

-Н-н-на ...  Жену! Н-н-на ... Жену!     От натуги он лопает под собой баллон.

 

     Дольше всех в Команде я – Вечный МАТРОС. Дольше  меня - никого. Из больных никого. Старшая Сестра тут дольше.

     Старшая сестра - настоящий ветеран  этого дела, занимается  им  бог  знает  сколько  лет: давным-давно, когда я поступил  к  ним  из  внешнего  мира, она  уже  была старшей сестрой на РЕКЕ. А мечтает она, сидя у руля на «четвёрке» санитаров, о Команде, где Её указания нерушимы: ЭТО можно идти, ЭТО ельзя, на собрании - разбор «полётов», и песни о подвигах туристов у костра. И пациенты, которые находятся  не во внешнем  мире, смирны под ее фонарём, потому что все они хроники-катальщики с катетерами в гидрахах, подсоединенных к общему сливу на РЕКЕ.

    На стапеле выстраивают острых, за ними самоходов, (овощей погрузят позже, на рафт)се по местам. Острые: сесть в каяки, задраить юбки, ждать, когда принесут вёсла и морковки. Хроники: одеть спасжилеты , ждать складных головоломок из железа, книц  и резины. Пит: на место у Большого Камня, руки поднять с камерой, ждать килей, писать по ноге. Мартини : кивай головой, как болванчик. Элисc: маши веслом по воздуху, отгребай от воображаемой бочки, чтобы пройти воображаемый порог. Капитанша: запихивай свои бёдра в упоры – тёткам на РЕКЕ ни к чему махать ногами. Маттерсон: ныть, что колени болят и простатит достал. Все разом: вдох... Выдох... По порядку; частота сердцебиения задана в  лоции и Отчётах Турипевтического Клуба . Слышно, шарики на местах, все катаются в обойме- и мы приступаем к Процедурам..

    Капитанша объясняет мне линию прохождения и её белые длинные руки взлетают как стая гусей и мечутся всё быстрее. Спорить с ней- сразу угодишь в шоковый шалман, и я стараюсь не слушать- спрятаться в тумане. Мне страшно. Билли и Ракли тоже страшно. Хотя они и машут руками вслед, и хлещутся, что никогда не окажутся в мозгобойном Пороге- я то знаю. Стоит хоть на секунду замешкаться в тумане- и сразу окажешься перед этой железной скалой. А там уже ОНИ наготове и Старшая Сестра на вечернем собрании спросит ехидно:

-Мистер Матрос, а как вы ТАМ оказались ? И почему от Вас так пахло?

 

    На собраниях все какое-то время молчат- пока не кончится еда. Старшая Сестра тщетно допытывается:

-Что, никто не хочет нам рассказать…???    И я надеюсь друг сегодня обойдётся, и мы поговорим о музыке или просто посмотрим на звёзды. Но Процедуры действуют и Билли произносит:

-Я слегка испугался перед Большой Бочкой и гребанул не туда.

А Сестра тут как тут:

-Да ладно тебе ,Билли, признавайся честно : ты полностью обосрался и вцепился в раму так, что треснули кницы!     И Билли заводится, что кницы треснули, когда на них налетел рафт с «овощами».

А МакМерфи говорит:

-Да ладно тебе, Билли! У меня тоже штаны до сих пор полные!

И все замолкают. Потому что МакМерфи не боится. Не боится, что Старшая Сестра назовёт его трусом. Не боится оказаться смешным. Он спрятал внутри баллона большую пластиковую канистру, и  когда Старшая Сестра добирается до кого-нибудь из нас, предлагает тому пойти и поддуть его кат. На бутылку жидкости из канистры он выменял у санитаров ярко-красные трусы от Prijon и носит их поверх треников с вытянутыми коленками, из под которых торчат лакированные чёрные ботинки на толстой подошве. Он залезает на большой розовый кат, стянутый резиночками от трусов, хлопает по спине Ракли, так что у того с носа слетают все шесть диоптрий и  привязывает шнурки ботинок к раме.

 

    Обносить он отказывается, потому что «ОНА нас пугает нарочно! Здесь ничего нет!». Вот чего не понимает МакМерфи: что мы хотим спрятаться от опасности. Он все пытается вытащить нас из тумана на открытое место, где до нас легко добраться. Его пристегнули к упорам, и после того как отпихнули от берега, мы его довольно долго не видели, а перед  тем, как  отвязать чалку, он подмигнул и сказал уходящим со страховки санитарам:

-Вы поплатитесь за это, пираньи!

    МакМерфи думает, что он в безопасности, пока способен смеяться, - и до  сих пор у него это получалось. Только один раз он не совладал с собой и показал, что злится - но не из-за санитаров, не из-за Старшей Сестры, не из-за того, что они сделали, а из-за нас, из-за того, чего мы НЕ сделали. Макмерфи так зол и мы ему так противны, что после собрания он  ни с кем не разговаривает. Билли сам подходит к нему.

 - Мак, - говорит  Билли, - кое-кто из  нас десять лет уже  здесь. н  терзает скрученную в трубку лоцию, на руках его видны мозоли от вёсел. - А кое-кто останется здесь еще надолго-надолго - и после того как ты уйдешь, и после того, как кончится этот Финальный Каскад. Как ты..е понимаешь... Тебя ведь тоже сегодня ВЫНЕСЛО на берег. И санитары улюлюкали, когда следом вынесло твои трусы, и ты силился пройти то, чего пройти не можешь и сам знаешь это, и все вокруг знают..

- Но я хотя  бы попытался, - говорит  МакМерфи. - Черт возьми,  на это по крайней мере меня хватило, так или нет?

    Процедуры начинают очень рано и так же неожиданно заканчивают – по мнению Старшей Сестры после полудня РЕКА становится СЛИШКОМ опасной- и все начинают слоняться по поляне и печь пирожки. Капитаншу это жутко достаёт- она плохо спит по ночам- всё уговаривает свой изношенный механизм «потерпеть и дойти до Дивана», кормит его сворованными у Билли из ящика колёсиками. Когда она наконец засыпает и становится похожа на женщину, я прижимаюсь, чтобы хоть немного согреться. Она пинает меня коленом в пах- думает, -я тот проводник-киргиз, кастрированный ею одним взмахом стропореза при попытке залезть к ней палатку на перевале. Старшая Сестра об этом не знает и обращается ко мне :

-Мистер Матрос, вы же не готовы СЕЙЧАС идти, правда? Так успокойте её! И несите. Несите!!

 Я кладу на Капитаншу катамаран и она всхлипывает :

-Помнишь белые шёлковые простыни, матрас толщиной в метр, стоял фен,  висело бидэ, помнишь?? -   Я не спорю. Мы могли остаться, мы все здесь добровольно. Но когда врачи порвали её посадочный талон в аэропорту, она начала биться головой о взлётную полосу и выть:

-Не могу на Диване, когда они на Тянь-Шане!!   

И вот мы здесь.

     МакМерфи говорит:

-Нехорошо, если ОНИ из неё сделают овощ. Ты уж постарайся,  Матрос!

 Я не знаю АК постараться -и перестаю грести. Капитанша матерится всё громче, но я не слышу её- спрятался в туман…

     Я и мой рюкзак проплываем друг мимо друга. Это первый  предмет, который я вижу. Он выцеживается из тумана справа и несколько секунд  плывёт прямо передо мной, чуть-чуть бы ближе, и рукой достал  бы. В последнее время я не связываюсь с вещами, которые появляются из тумана, сижу тихо и не цепляюсь за них. Но сейчас  я  напуган  так, как раньше не бывал напуган. Изо всех сил тянусь к рюкзаку, хочу схватить его, но опоры нет, только бултыхаюсь в воде, только смотрю, а рюкзак вырисовывается все яснее, плывёт передо мной несколько секунд, потом скрывается. Никогда не видел, чтобы вещи сами сплавлялись. Никогда не видел такого, что не могу опуститься на дно, встать на ноги и пойти. Поэтому и напуган: чувствую, что на этот раз могу уплыть куда-то навсегда.

 

    Из тумана, чуть ниже  меня, выплывает хроник. Это старик полковник Маттерсон, суёт мне весло и «морковку»мотрю на него внимательно, потому что вижу его, наверно, в последний раз. Лицо огромное, невыносимо смотреть. Каждый волос и  морщина большие, будто гляжу на него в микроскоп. Вижу его так ясно, что вижу всю его жизнь. Все это вижу, и от всего этого мне больно, как бывало больно от того, что видел по телевизору. Я думал, что перестал видеть такие  вещи и волноваться из-за них. В этом нет смысла. Ничем не поможешь. И тебе, Билли, ничем не могу помочь. Ты сам понимаешь. Ты должен знать, что как только  человек полез кого-нибудь спасать, он полностью раскрылся. Высовываться нельзя. Билли, ты знаешь это не хуже других. Чем я могу помочь? Заикания твоего  не исправлю. Мозоли на руках и ожоги от иода на пятках не сотру. А если Старшая Сестра издевается над тобой, стыдит тебя твоими страхами и унижает тебя так, что у тебя ни капли достоинства не осталось, - с этим я тоже  ничего не могу поделать. Отодвинь лицо, Билли.

    Хроники проплывают один за другим. И на каждом лице табличка вроде тех: "Я немой", какие вешали  себе на шею продавцы в метро, только тут на  табличках "Я одинок", или  "Я  боюсь",  или  "Погибаю  девственницей",  или "Я повязан с администрацией, и все меня пинают".

 

    Когда всех наконец свозят на поляну,  Старшая Сестра  встает от руля, уходит под тент и является к костру с вахтенным журналом и видеокамерой.. Села справа от котлов.

    Теорию походной Команды я слышал столько раз, что могу рассказывать спереди назад и задом наперед - и что человек должен научиться жить в группе, прежде чем сможет функционировать в нормальном обществе, и что группа в состоянии помочь ему, показывая, где у него непорядок, и кто нормальный, а кто нет, общество решает, а ты уж изволь соответствовать. И всякая такая штука. Цель Команды - демократическое лечение, полностью управляемое  пациентами, их голосами, и стремится оно выпустить нас обратно на улицу, во внешний мир, достойными гражданами. Всякое  мелкое недовольство, всякую жалобу, все, что тебе хотелось бы изменить, надо высказывать перед группой и обсуждать, а не гноить в себе. А если друг что-то сказал в обычном разговоре - запишите в вахтенный журнал, чтобы знали врачи и сестры. Это не стук, как выражаются на жаргоне, это помощь товарищу. Извлеките свои грехи на свет божий, чтобы омыться в РЕКЕ.

     - Ну? Кто начнет? Открывайте ваши секреты.

Все острые впали в столбняк - двадцать минут она сидела молча после этого вопроса, тихо, настороженно, раздавая по счёту пирожки, дожидаясь, чтобы кто-нибудь начал рассказывать о себе. Двадцать долгих минут поляна была в тисках рёва РЕКИ, и оглушенные пациенты жевали не шевелясь. Когда прошло двадцать минут, она посмотрела на часы и сказала:

 - Следует ли понять так, что среди вас нет человека, совершившего поступок, в котором он никогда не признавался? - Она  полезла в корзинку за видеокамерой - Сверимся с тем, что у нас записано?

Тут что-то  сработало, какое-то акустическое устройство в скалах, настроенное так, чтобы включаться, когда ее голос произнесет именно эти слова. Острые напряглись. Рты у них раскрылись разом. Рыщущий ее взгляд остановился на ближнем человеке у костра. Он зашевелил губами:

- Я перегрёб во втором сливе и мы  залетели в канализацию.

Она посмотрела на следующего.

- Я хотел затащить Китти  в прижим.

 Ее взгляд щелкнул по третьему; каждый из них дергался, как  мишень в тире.

- Я... Один раз..отел зачалиться НЕ В СУВОДИ

- Я распорола кат. Господи, прости меня, я  задела баллоном за сук на обносе, а свалила на Матроса!

- Я соврал, что только хотел. Я затащил Китти!

  - И я тоже. И я тоже!

 - И я! И я!

 О таком она и мечтать не могла. Все кричали, старались перещеголять друг друга, накручивали и  накручивали, без  удержу, вываливали такое, что после этого в глаза друг другу стыдно смотреть. Сестра кивала после каждой исповеди и говорила: да, да, да. Тут поднялся фотограф Пит.

 -  Я  устал! - Закричал  он  сильным, сердитым, медным голосом, какого прежде от него не слышали. Все смолкли. Стало почему-то стыдно. Словно Пит произнес что-то верное, стоящее, важное - и все их ребяческие выкрики  показались чепухой. Старшая сестра  пришла в ярость. Она свирепо повернулась к  нему, улыбка ее стекала с подбородка: только-только дело пошло на лад...

-Потому что не надо было лезть ! Я говорила – у вас плохая физическая форма, неврастения, руки трясутся.. Ваше дело- снимать наши героические прохождения и держаться подальше от  РЕКИ! Как вам не стыдно!

-Но он устал РАНЬШЕ, оворит МакМерфи , и все оборачиваются к нему.

-И ничего стыдного тут нет. Он устал, когда втащил лошадь на перевал.

-КОГДА?

-Когда она не смогла залезть сама, Мисс. А НАСТОЯЩИЕ КОВБОИ не бросают своих лошадей. И потом н хотел сфотографироваться с ней на перевале. Мы все на нём хотели сфотографироваться. Вы-то ушли в «кошках» по леднику. А нам пообещали «копытами в воду». Мы же не знали, что это означает отбросить в воду свои копыта. Мы все устали. И теперь мы будем отдыхать.

 

    Мартини мечется между нами и санитарами. На заброске они взяли его с собой, и теперь он смирно ест положенные два куска сахара в день, с завистью поглядывая на нашу скатерть. Скатерть сделал МакМерфи. Достал из ящичка у Билли все бинты и сшил. Каждый вечер он вываливает на эту скатерть все продукты из наших рюкзаков и варит два ПОЛНЫХ котла еды. Старшая Сестра багровеет и делает замечание:

-У нас другой порядок, мистер МакМерфи! Продукты надо раздавать по счёту наче их не хватит на последние дни!

- У нас с вашими санитарами- каждый день последний, -говорит МакМерфи и бросает  Мартини пачку с сахаром.

-А почему Вы не моете котелки ?! Это может привести к.. расстройствам..

-Понос нас всё одно на этой РЕКЕ пробирает, Мисс. А котелки по ночам вылизывают ваши пираньи.

 

    МакМерфи читает лоцию и говорит, что сейчас начнётся каталово. Он уже по колено в воде, готов отвязать чалку. Я в десятый раз за утро перевязываю рюкзаки и подтягиваю упоры. Пит и Билли подходят ко мне за «лягушкой», чтобы поддуть свой кат. МакМерфи еще раз говорит, что каталово уже должно начаться, и встает, бросив насос на полкачке. Остальные не прекращают работу. МакМерфи проходит мимо «четвёрки», Старшая Сестра свирепо глядит на него оттуда, и он ухмыляется ей так, словно уверен. Когда он останавливается и подмигивает  ей, она опять легонько дергает головой в белой  каске.

-Вы полагаете ,что можете ПОБЕДИТЬ? Что у ЭТИХ хватит сил бороться?–спрашивает Старшая Сестра с таким сарказмом, что я тут же снимаю рюкзак с ката и вешаю его на Капитаншу. Сейчас мы смирно полезем наверх, по жаре, по сыпухе, через колючки, а вечером санитары спросят:

-Может в следующий раз вместо ката лучше взять ночную вазу, Матрос? Её ты бы и один унёс, на голове…

 Но тут МакМерфи отнимает у меня рюкзак и швыряет на кат. Капитаншу под рюкзаком он не заметил, она следом летит на кат и оказывается в упорах. А в упорах с ней спорить уже поздно..

-Друг, - внушительно говорит он Эллису, болтающемуся в суводи за Камнем - меня зовут Р. П. МакМерфи, и мне не нравится, когда взрослый  человек делает лужу и полощется в ней. Не пора ли тебе просохнуть?

-Мы не будем ничего ПОБЕЖДАТЬ. Понятно ребята?- МакМерфи обращается к нам, всем своим мощным задом повернувшись к РЕКЕ, к Старшей сестре, к Финальному Каскаду.--Мы не будем ни с кем и ни с чем бороться. Мы просто ПОКАТАЕМСЯ. Ты понял, Матрос? Ты же гребло, Матрос! Ну вот и греби себе в удовольствие! Играй веслом ,Матрос! Взмахни им, как красным флагом! Ты же любишь это занятие! Мы просто поедем и покатаемся, верно? Ну может завалимся пару раз, так поможем друг другу подняться. Ты ведь подашь Капитанше руку, правда Матрос? В ней весу-то от силы полста кило, а ты вон какой здоровый!

     Мартини смотрит на Китти- его посадили с ней на кат. За сахар. Она покрупней моей Капитанши, но помоложе. Она тоже командует, и Мартини от её внезапных «блин!» вывешивается в воду с головой. Днём Китти бегает вдоль РЕКИ, рвётся в Пороги, а ночью- по всем палаткам. Когда она приходит к нам, я наконец-то согреваюсь. Старшая Сестра не обращает на неё внимания нает, что её буйство не опасно. На перевале у Китти всё время шла носом кровь. Но она пять раз прошла вдоль каньона по жаре и сыпухе и свистела, когда я потерялся в тумане.

Мартини говорит :

-Билли, закапай Китти в нос, и я пойду с ней кататься!

И Капитанша туда же:

-Я предупрежу, если бочка ДЕЙСТВИТЕЛЬНО будет катополагающей! Тогда мы её объедем и никто не посмеет сказать, что мы струсили! Просто мы не любим купаться в ледяной воде..

    МакМерфи вышел взглянуть на берег, вернулся и стал зазывать кого-нибудь из острых с нами, ходил, пинал каяки, расписывал, как это  замечательно – прокатиться по валикам и поколбаситься  в бочонках... Но уговорить никого не мог. Старшая сестра всех напугала своими историями о том, какой бурный этот Каскад, сколько в нём утонуло лодок, и похоже было, что последнего члена команды мы так и не найдем, но тут  к нам подошел второй француз, Филипп. Длинный, мослатый, в его кроссовку влезали вдоль обе ступни Капитанши, и санитары прозвали его Неандертальцем, остановился перед  МакМерфи и пробормотал что-то себе в кружку. Филипп был очень застенчивый. Он не говорил по-русски ни одного слова и почти столько же понимал. Тело у  него было похоже на мачту, а на верхушке, как воздушный шарик, раскачивалась голубая каска. Он бурчал себе в кружку, пока МакМерфи не отвел ее, чтобы расслышать слова.

 - Ну так что ты говоришь, Филипп?

 - Let’s go!

  - Ну? - Сказал МакМерфи. - Я, может, согласился бы с  тобой, Филипп, но нами некому командовать дмирал ,похоже, если где и плавал, то только по плёсам. Коснись какое дело, толку от  него не больше, чем от меня. Ты нам нужен, Филипп. - Он затянулся сигаретой и спросил:

-Между прочим, ты совсем не понимаешь по-русски ? И не говоришь?- Нет ?- так я и знал. Ладно, шут с ним, полезай в свой торпедный катер.    Он  забирает у Китти свисток от акул , чисто вытирает его об треники и протягивает  Филиппу:

- Если что- свисти!

И мы отчаливаем.

    В ту неделю, слушая его свободный громкий смех, глядя, как он посреди Финального Каскада чешет живот, потягивается, зевает, отваливается  на  корму, чтобы подмигнуть Капитанше - и все это получалось у него так же непринужденно, как чалки в совершенно неожиданных местах, в любых местах, где нам хотелось остановиться, чтобы Пит снял свои пейзажи или просто размять члены и поболтать о погоде - я переставал  бояться. Я думал, что он всегда остается собой и силы у него хватит, он  никогда не зарвётся, не нарвётся, как надеется Сестра. Он делает не для того, чтобы доказать. Он не «терпит поражений»тыдливо прячась и не «одерживает побед» высокомерно поглядывая. Он грустит, когда мы не можем. Он радуется, когда у нас получается. Я думал, что, может быть, он и вправду необыкновенный. Он это он, вот в чем дело. Может быть, тем и силен, что всегда остается собой. Как он сумел отбрыкаться от всех шоковых шалманов? Может потому, что двигался  быстро и налегке и ускользал от санитаров, которые так и не смогли вставить ему  в задницу градусник тщеславия, потому что в движущуюся мишень трудно попасть?

 

    Когда Финальный Каскад закончился, мы выгрузились на поляне, где санитары уже успели высушить свои трусы и сложить огромный банно-погребальный костёр. Адмирал сказал :

-Смотрите-ка! Ни одного трупа! А казалось- такая слабенькая Команда..

 И тогда Макмерфи устроил Новый Год. Повесил на ёлку под большим камнем фонарики и «Орден за спасение утопающих», спёртый у Старшей Сестры. Достал свою пластиковую канистру и разбавил чистой водой из ручья. Завёл с Билли спор о сюрреализме в медицине, согласился с Питом, что фильм и книга- две разные классные вещи, а мы согласились с Ракли, что наш ПОХОД-третья. Капитанша стащила с  Элисса юбку и ходила по бревну, размахивая непривычно голыми ногами. Филипп  исполнил  Марсельезу на свистке, Мартини тискал Китти у камня, пряча под него голову от огромной Луны, освещавшей всю поляну и Страшные Валы на РЕКЕ , в которые МакМерфи  прыгнул после бани, привязавшись к Филиппу «морковкой». И я подумал:

-А неплохо было бы завтра на них покататься перед отъездом ...

 

    В ту ночь туман так и не лёг. Команда, быстро проглотив раскладку, с вожделением оглядела наши полные котелки и подтянулась к канистре. Игнорируя все попытки Старшей Сестры свернуть неспешную философскую беседу на разбор героического прохождения Финального Каскада, мы танцевали джигу ,а обожравшиеся с непривычки санитары стучали ложками по вылизанным  мискам.

    Старшая Сестра ещё пыталась взять своё и выбросила нас на киргизско-казахской границе глубокой ночью. Но видно слух о стропорезе Капитанши туда дошёл, и нас пустили, со всеми каяками и французами, в до отказа набитый рейсовый автобус. Голова Филиппа торчала из открытой крышки люка и скандировала единственную русскую фразу, которой его научила Капитанша: «Мне вставило

    Обратный самолёт мы взяли штурмом, оплатив перевес почему-то сохранившимися  у Пита палками твёрдокопчёной колбасы, и летели пристегнувшись к унитазам, усадив Китти на откидной стульчик у входа. Она разводила стюардесс на водку и кокетничала с лётчиками, угрожая заклинить веслом шасси, если они её не полюбят  прямо сейчас. Похоже, ей что-то удалось, потому что после третьего захода на посадку из «громкой связи» вместо ожидаемого с нетерпением  «наш самолёт приземлился в аэропорту Домодедово», минут пять раздавалось тяжёлое дыхание, потом «Ох, чёрт возьми, детка, как хорошо!», наконец шасси вышло, и покрасневшая стюардесса на трапе пожелала нам счастливого Рождества.

В Москве стояли пробки и июльская духота.

И всё-правда, даже если этого не случилось.

 

    Осенью я получил приглашение от Томаса. В Париж я, может быть, и отправлюсь, но по дороге заеду на Хохлобочку. Покручусь у реки Мсты и в Лосево: вдруг встречу наших  из Команды, таких, кто еще  не спился. Хотелось бы посмотреть, что они делают с тех пор, как новые русские захотели  купить у них право быть «овощами». Я слышал даже, что некоторые острые стали строить свои хилые искусственные бочки на гидроэлектрической плотине и крутят картвилы в водосливе.  Дорого бы дал, чтоб на это посмотреть. А больше всего охота посмотреть наши места возле Каскада, вспомнить, как они выглядят.

    Я там долго не был.

А весной Билли написал мне, что МакМерфи с Капитаншей попали в «буйное» на Сарыджаз. Но я-то знаю- от  лоботомии они отгребутся . Ускользнут.

В движущуюся мишень трудно попасть.

 

 

Прошедшим рилик в августе 2004 г. с благодарностью и любовью.

 

Марина Мягкова, 1 апреля 2005 года


   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом |  Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  База |