"Наши университеты"

Владимир Плитченко

Ну а песни – в них наша судьба,
наше прошлое, наше потом…
А. Крупп


ЧАСТЬ 1.

Окраина большого города. Хмурое воскресное утро. Чистый белый снег вокруг. Он падает с неба густыми хлопьями, засыпает сонные воскресные многоэтажки, пустынную автостоянку, темный лес за ней. Две белые, под цвет утра, машины стоят на обочине пустой дороги. Из выхлопных труб вьются колечки дыма. «Дворники» на лобовых стеклах со снегопадом справляются плохо. Машины развёрнуты радиаторами в разные стороны. Они готовы в дорогу. Двое стоят возле машин. Они молчат и курят. Курят и молчат... Они не смотрят друг на друга, просто стоят рядом. Оба уже на закате тридцатилетия. Уже многое и всякое было в их жизни. Но в это снежное утро самое трудное для них сесть за руль, воткнуть передачу и нажать на педаль газа...

Говорят, что жизнь заедает. Это вряд ли. Жизнь – не хищник. Просто иногда закрутит суета бешенного житейского ритма. Работа, дом, дети, деньги. Крутишься, как белка в колесе. Проблемы, хлопоты, редкие праздники на бегу, между делами. Кажется, что не будет конца этой душевной беготне. И вдруг раздаётся телефонный звонок междугородки. Он особенный, его узнаешь сразу. Снимаешь трубку, и до боли знакомый баритон старого друга выдыхает тебе в ухо: «Привет, Владимир Николаевич!». И лопается натянутая струна житейской суеты и начинается Праздник.

Старый цветной слайд. Длинный каменистый гребень. Ниже него океан кипейно-белых облаков. На севере он бесконечно уходит вдаль неба. Под ним укрыто самое большое и самое красивое озеро. На юге из облачного океана поднимаются острова, хребты и вершины прекрасной горной страны. На гребне стоят восемь парней. Они ещё очень молоды. Всего-то по восемнадцать – двадцать. Пацаны сопливые. Но они считают себя бывалыми мужчинами. Они практически закончили этим гребнем сложный спортивный маршрут. Первый свой маршрут. Они стоят обнявшись и счастливо улыбаются в объектив «Зенита».

Двадцать лет назад первого сентября каждый из нас в отдельности шёл от трамвайной остановки до входа в одно учебное заведение. Нас, идущих через остатки старой деревеньки в центре города к крыльцу филиала самого энергетического института в мире, было много. И все мы были первокурсниками. Все были возбуждены и взволнованы. Каждый из нас шёл в весёлой толпе ребят и девчонок, кивал знакомым по вступительным экзаменам лицам и размышлял, кто же из них станет твоим товарищем, каким он окажется, вообще, как всё получится в течение ближайших пяти лет. Мы шли в одной весёлой толпе, ещё не зная друг друга и не подозревая, что идём навстречу судьбе.

С Бобой мы познакомились в конце первого дня. Учёба началась с торжественного митинга в честь начала нашего высшего образования. Потом весь наш поток до самого обеда сидел на первых лекциях в одной большой аудитории, и понять, кто есть кто было невозможно. И только на последней в тот день паре мы разошлись по своим группам и увидели свою ПТ-2-79 в полном и окончательном варианте. В перерыве мужики вышли в курилку. Угостили друг друга сигаретами. Кто-то по ходу дела толкнул смешной анекдот. Потом Вовка Горшенин, впоследствии ставший навсегда Пухом, сказал: «Ребята! А ведь мы ещё не знакомы!» все согласились, что прозвучавшая мысль очень верна и тут же приступили к предложенному процессу. Симпатичный парень в светлом пиджаке, с великолепной вьющейся шевелюрой, улыбнувшись, сказал: «Игорь!», и протянул мне руку. Так я впервые в жизни пожал руку Друга.

Подавая заявление о приёме в энергоинститут, все мы наивно полагали, что данное учебное заведение должно сделать из нас инженеров-энергетиков. Это приятное заблуждение было выбито из наших голов в первые дни. Мы категорически не возражали. Институт был маленький: два факультета, четыре специальности, 1200 студентов дневного отделения. К концу первого курса все знали всех вплоть до дипломников. Всё, что было интересного в институте, так или иначе, было связано с турклубом: фестивали, дискотеки, стройотряды. Туризмом занимались все. Не было ни одного студента, который хоть раз не сходил в какой-нибудь походик. Стройотряд турклуба «Альтаир» всегда имел самый большой конкурс добровольцев. Самые крутые отряды «Спектр» и «Энергия - 60» как минимум наполовину состояли из активных членов институтского турклуба. Все студенты знали, что комитет ВЛКСМ, заседающий на втором этаже, может продолжать это дело и дальше, особенно никого не беспокоя. Вся студенческая жизнь, вся её политика и идеология рождались в маленькой комнатке над сценой актового зала, за дверью которой стоял запах горной тайги, костерка, висели плакаты о тактике движения по лавиноопасному склону, на полках были разложены камни и деревяшки из разных горно-таежных районов страны и где раз в месяц проводилась операция «Хрусталь» как минимум на 30 рублей (цена пустой бутылки составляла 12 коп.).

Традиционный для всех ВУЗов «День первокурсника» проводился тоже довольно странно: всех «первышей» поголовно выгоняли в лес, где бородатые и загорелые старшекурсники в бывалых штормовках весело и затейливо измывались над ними всеми известными в мире способами, сдабривая этот процесс ночным конкурсом агитбригады «Снежного десанта» возле большого «пионерского» костра. В результате довольны были все.

Естественно, не попасть в турклуб мы не могли. Наша команда сложилась как-то сама собой, без особых проблем мы нашли друг друга: Гольдфайн, Тихомиров, Брагин, Носов, Рыбаков, Кондратьев... Наш первый курс состоял из зимнего «Снежного десанта», стройотряда турклуба «Альтаир» и первого похода пешеходной «четверки» на Хамар-Дабане. Её возглавил основатель и выпускник всего этого институтско-туристского безобразия – Ирек Ахатович Гатауллин, навечно занесенный на «скрижали» родной «альма-матер» под коротким именем «Шеф». После такого винегрета наша дальнейшая судьба была предрешена.

Десять лет спустя. Яркий солнечный день. Конец лета. Ущелье Орха-Бом, река Ока, Восточный Саян. Наша компания стоит на правом берегу и внимательно разглядывает ту картину, которая в лоции обозначена как порог № 7. На противоположном берегу чей-то лагерь. Палатки, дым костра, на берегу несколько катамаранов. Большая компания. На камне в лучах солнышка загорают парень с девушкой. У нас берег теневой, поэтому здесь довольно прохладно. Когда приставали к берегу, я решил не лезть через всю раму на сушу, а просто спрыгнул за борт со своего правого заднего «седла». К моему удивлению, дна подо мной не оказалось, и я повис в холодной воде на ремнях спасжилета. Гидрокостюм от воды защищает отлично, а вот от её холода не очень. Поэтому теперь я периодически лязгаю клыками. Картина перед нами довольно обычная. Длина порога метров 400 – 500. Основная струя разгоняется от противоположного берега, валы постепенно возрастают, достигая перед основным сливом 1,5 – 2 метров. Слив между двумя камнями достаточно пологий, «бочка» небольшая, но потом бьёт в стену нашего правого берега. Отбойного вала у прижима нет, значит там подмыв и, если туда влетишь, то мало не будет. Тихомиров, за последние десять лет, переживший благодаря острому уму Брагина 34 клички, самая известная и которых – Клава, бросает окурок и изрекает: «Значит, так! Заходим на струю до начала основных валов, после слива чалимся на тот берег. Вы первые!». Мы киваем. Мы – это Серега Рыбаков, Тихомиров – старший и я. У нас большой четырехместный катамаран под названием «Дуся». Но нас трое. Мы с Серегой сзади, Федорыч – справа впереди. На левом «седле» вместо человека привязан большой полиэтиленовый мешок с солеными груздями. Балует деликатесами нас Федорыч по чёрному, благо, в тайге сейчас всего полно: и грибов, и рыбы, и дичи. Клава с Бобой идут на двухместной юркой «Ласточке». Это хороший пароход. Как мы вдвоем с Тихомировым состряпали его в городской квартире, до сих пор удивляюсь. В зависимости от ситуации «Ласточка» превращается и в отличную слаломную «четверку», и в надежную валовую «двойку». А Орха-Бом – это, прежде всего, мощные валы и прижимы.

Одеваем спасжилеты, застегиваем шлемы, неторопливо рассаживаемся по местам, проверяем чалки, разбираем весла. «Водички попили?» – усмехается Серега, – «Ну, поехали...». Мужики отталкивают нос от берега, и катамаран плавно разворачивается на спокойной пока воде. Слегка подгребая вёслами, отходим от берега. Игори внимательно смотрят нам вслед. Где-то внутри начинает нарастать тонкая ниточка напряжения. Струя приближается. Замечаю, что парочка на другом берегу приняла вертикальное положение и смотрит на нас, заслонившись ладонями от солнца. Появляются еще 2 – 3 человека. Так, сегодня у нас есть и зритель.

Напряжение нарастает. Пока идём параллельно основному потоку, удерживая катамаран слабыми гребками. Молча смотрим на приближающиеся валы, выбирая момент. Вот за первым небольшим валом удобный участок, где можно хорошо заскочить в струю. «Пошли!» – резко бросает Рыбаков, и мы рывком швыряем катамаран в поток. С первым плевком водяной пены в лицо напряжение исчезает, появляется азарт. Мы ходим на «положительной» скорости. Хоть и меньше времени для решения и выполнения, зато и маневр чётче, и на волах устойчивее. Набирая скорость, уже летим через валы и впадины между ними. Они достаточно круты, но все прямые и проблем особых нет. Азарт нарастает. И вместе с ним изнутри начинает подниматься чувство восторга от происходящего. Выходим точно на центр слива. Скорость большая, поэтому «бочку» пролетаем без задержки. «Влево!» – орет Серега. Он цепляет веслом воду, мы с Федорычем одним резким гребком разворачиваем «Дусю» и все трое дружно выдергиваем её из основного потока в тихое «улово» ниже слива.

Всё! Дело сделано! Восторг от этого переполняет, распирает, лезет из всех щелей. Классное чувство! Да ради 30 секунд такого кайфа... Но дело есть дело. Соскакиваем с катамарана. Серега хватает кинокамеру, я – фотоаппарат, Федорыч – мешок с метательным концом. Смотрим назад, на порог. Мужики уже зашли в основную дорожку валов. Их «Ласточка» то взлетает на гребнях, то исчезает в провалах между ними, да так, что не видно даже макушек их шлемов. Вот катамаран падает в слив, после «бочки» резко выскакивает из потока в «улово». Боба с Клавой, посмеиваясь, подгоняют его к берегу. Вся компания сбрасывает ходовое барахло, развешивает его для просушки. Обедаем на солнышке. Мощный прижим напротив из основной опасности превратился просто в большую красивую скалу. Получатся неплохие снимки. Пока обед поспевал на костерке, Рыбкин успел сбегать ниже по течению и теперь сообщает коллективу, что следующий порог – ничего особенного, просто мощный чистый слив на правом повороте, а там можно без проблем ткнуться к тому берегу и разведать дальше.

Впереди у нас ещё неделя любимого занятия в компании любимых людей. От простого понимания этого факта мы блаженно щуримся на нежарком солнышке, потягивая такие вкусные после обеда сигареты.

Походы бывают разные, как и лошади. Лошади, как учит Стенин, бывают серые, «в яблочко» и «в полосочку». Лошади «в полосочку» называются зебрами. Черные и белые полоски. Нам пока везёт. Большинство наших походов были светлого цвета. Но лишь один, пожалуй, был белоснежным. Абсолютно. Это был наш последний поход с Шефом. Наверно, мы это чувствовали. Мы тогда так не думали, и, тем более, не говорили вслух. Но этот поход мы посветили ему. Подсознательно. В благодарность.

В тот год мы вернулись на наш любимый Хамар-Дабан. Наш новый поход был красивее и сложнее прежнего. Кроме того, заканчивался сплавом по Иркуту. Готовились основательно. Я даже прилетел из стройотряда на неделю раньше, чтобы закончить оформление документов и утрясти кое-какие вопросы. Андро прилетел через три дня после меня, а Боба и Рыбаков успели заехать домой, в Челны, и к сроку тоже были на месте. Только Ирек вдруг задержался в своем Ульяновске по какой-то производственной причине. Он должен был привезти средство сплава – надувной плот типа ПСН. Но мы верили в Шефа. Встречали его на вокзале всем коллективом. Билеты были уже куплены, рюкзаки, снаряжение, продукты разложены ровным слоем по актовому залу института, с родителями мы попрощались и посидели на дорожку. А Шеф ещё только ехал из Ульяновска с полным рюкзаком спелых яблок и сорокакилограмовым пакетом ПСН под нижней полкой.

Вот его ослепительная улыбка появляется в двери вагона.
– Привет, Шеф! – орём мы в четыре глотки.
Потом Андро дипломатично сообщает:
– Через четыре часа уезжаем!
Шеф растерянно смотрит на всю компанию и неуверенно дает команду:
– Немедленно сдать билеты!
Мы ухмыляемся. Как же, держи карман шире...
– Собирайся, Шеф, успеешь, – проникновенно говорит Серега.
– Да у меня все вещи грязные, – пытается отвертеться Гатауллин.
– В поезде постираешь, – решает Боба.
– Дайте хоть к родителям заглянуть, – наш любимый начальник явно в панике.
– Через три часа в институте! – отрезает Андро, – А эту дуру, – он пинает ногой тюк с ПСНом, – давайте в камеру хранения.

То, что было потом, можно назвать туриадой КФМЭИ в Южном Прибайкалье.

После этого мы, захватив Вовку Носова, начинаем сплав по Иркуту от Кырена. В районе Аршана к нам должна была присоединиться команда Тихомирова. Забегая вперед, скажу, что Клава опоздал, и они сплавлялись отдельно от нас. Все остальное получилось. Шеф должен быть доволен.

Так весело мы ещё никогда не ехали. Три группы в одном поезде: Носовы, Бушуевы и мы. Не было только самого Вовки. Он уехал к маме в Апастово и потом догнал своих уже на метеостанции «Хамар-Дабан». В первый же вечер всех охватил психоз стрижки. Дурной пример подал я. Поневоле. Ожидая билеты на поезд, я зашёл в привокзальную парикмахерскую, где поддатый мастер сделал мне такую причёску, что я уже соображал, где бы достать справку об освобождении. Вместо паспорта. Мужики поржали, ну и ладно. Сели в поезд, поехали. Когда из соседнего вагона вдруг появился абсолютно лысый Щербаков, его встретили бурными аплодисментами. Но когда поодиночке, с интервалом в 10 минут, стали появляться остальные, никто уже даже не икал.

Три дня дороги были прекрасны. Песни, разговоры, веселый кураж на остановках. Новосибирск отмечен тем, что Татьяна Максютова чуть не выбила зуб Лёлику. Случайно. Ну, захотелось девушке походить на руках по Земле сибирской, а на пути всякие Кондратьевы стоят. Вот только один разговор… мы стояли в тамбуре втроем. Лёлик Кондратьев, Серега Бушуев и я. За окном вагоннопесенная Ангара. Курим, болтаем ни о чем. Вдруг, Лёха заявляет: «Весь мир бардак! Все девки...» – ну и так далее. «Все? Даже Ленка?» – спрашиваю я. «Б... !» – с каким-то отчаянным мазохизмом бросает Леха. Мы с Серегой ошарашено молчим. А Лёха вдруг становится серьезным и с такой болью говорит: «А разве нет, а, Попов? Сама пишет – люблю, а сама... спит с другим...». Ну что сказать тебе, дружище? Ты просто молодец. Молодец, что не скурвился, не разуверился, не ушел в запой. А насчет фразочки... Ты сам поймешь, кто был не прав. Дай тебе бог, чтобы побыстрее...

Станция Слюдянка. Приехали. Здесь мы расстаёмся. Бушуев с ребятами уезжают на автобусе в Турен. А мы, две группы, на попутном ГАЗ-66 забрасываемся почти к метеостанции, где у нас по графику первая ночёвка. «Газон» прёт прямо по руслу горной речки. Мощи у него хватает, а мы два дня после этого будем спать на животе и обедать стоя. Ребята остаются ждать Носова, мы уходим на маршрут.

Идём на удивление легко. Всё удаётся. Мы в великолепной форме. Мысль, что сзади идут друзья, согревает. На первом перевале оставляем им записку: «Встретили мужика, собирает корешки. Берегите своего!» Димка Корешок до сих пор её хранит. Свою кличку он получил в наследство от старшего брата. Александр Сенин не знал другой формы обращения к остальному человечеству. Случаев по этому поводу – масса. Вот самый знаменитый.

Мы улетали после стройотряда. В аэропорту Стрежевого, больше похожим на какой-нибудь Буранный полустанок, объявляют: «Посадка на рейс до Новосибирска...». Подходим к самолету. Вперед выдвигается Сашка. В его правой могучей руке крепко зажата «авоська» с тремя бутылками портвейна. Левую он кладет на плечо командира «Ан-24» и проникновенно заявляет: «Корешок! Открывай калитку, заводи! Поехали!». Северный ас обалдело смотрит на Сенина, потом переводит свой взгляд на остальных. На советских студентов мы похожи мало. Команда корсаров, накануне вернувшаяся из удачного набега. Собрав всё мужество в кулак, командир выдает не менее историческую фразу: «С этими не полечу!».

Интересно, как сейчас общается с людьми начальник котлотурбинного цеха Нижнекамской ТЭЦ-2? На собрание трудового коллектива, например.

Ну что ещё рассказать об этом походе? Не проще ли заполнить пару листов восклицательными знаками? С навесной переправой через Утулик справились часа за три. Это – от «пришли» до «ушли». Конец веревки на тот берег забросил вплавь Боба. Сначала попробовали брод с перильной страховкой. В результате теперь я знаю, как чувствует себя белье в проруби. В первом походе на «воздушку» мы ухлопали целый день.

Баня в устье Дзун-Байчи была самой прекрасной за всю походную жизнь. Небольшой островок, омут с ледяной, прозрачной до самого дна водой, куда ныряешь прямо из раздутой, как дирижабль, палатки. Когда балдела вторая партия участников, на берегу появилась группа Носова. Первой из зарослей появилась Татьяна. Я никогда не подозревал, что Рыбаков так быстро бегает. Особенно в голом виде.

А через день попали в переплет. Мы шли к Хан-Уле. С неба шёл холодный осенний дождь. Накануне мы решили не уходить на Снежную, а перевалить Хан-Улу через северный гребень. Когда вышли выше границы леса, началась мокрая пурга. Но мы упрямо лезли вверх. Вот два кулуара. Ничего не видно. Шеф сворачивает в правый. Лезем уже часа три. Откровенно, я запсиховал. «Шеф! Куда мы идем?». Когда я повторил эту фразу во второй раз, Ирек подошёл ко мне вплотную и тихо спросил: «А ты знаешь, куда идти?». Отпустило сразу. Я засмеялся и сказал: «Ладно, Шеф, пошли!». Когда вышли на гребень, к седловине перевала спускаться не стали. Мы бежали вниз под двадцатикилограммовыми рюкзаками и замерзали на бегу. Влетели в первый редкий лесок, нашли сухой кедрач и запалили большой костёр. Делать хоть что-то другое мы смогли только минут через 30 – 40. Наутро оказалось, что наш кросс вниз продолжался километров пять.

Сплав по Иркуту был заслуженным отдыхом. В последний день пошёл снег. Проблему решили просто: подняли надувную палатку ПСНа и сели играть в «козла». Пара на пару. Проигравшая двойка вылезала наверх бдеть за окружающей средой. Так мы и доплыли до Шаманки.

Обычно к концу похода всё уже надоедает и очень хочется домой. В этот раз мы смотрели из окна автобуса на покрытую первым снегом тайгу и жалели, что этот снег уже не про нас.

Да, это был наш последний поход с Шефом. Мы превзошли его в спортивном мастерстве, в стратегии и тактике, в дерзости, наконец. Только потом мы поняли, что дерзость заключается не в количестве перевалов и порогов, а в способности взять компанию сопливых пацанов и уйти с ней на месяц в глухую тайгу, где подчас загибаются и бывалые мужики. Честное слово, до сих пор не знаю, какой Ирек инженер. Но то, что он – Учитель это точно. Его Детский центр авторской песни открывает замечательных ребят. Его сказки читаются взахлёб. Как хорошо, что тогда, двадцать лет назад, он пошел именно с нами. Дуракам везет!

В хорошем клубе должна быть преемственность поколений. В том, что случилось с нашим – вина только нас самих. Я имею ввиду себя, Бобу, Тихомирова, Рыбакова – наше поколение турклуба. Когда пришли «малыши» – Щербаков, Гомыжев, Большой, Мультик, Ялы – мы их «кинули». Не то чтобы сознательно. Когда «малышами» были мы – «старики» занимались нами очень плотно. Рена Батыршин, Лешка Михеев, Серега Павлов, Толик Денисов, Мансур. Их не очень интересовали туристские успехи, их интересовал клуб. А когда появились наши «малыши», мы, конечно, занимались ими, но больше были заняты собой. Делили власть, выясняли отношения, ссорились из-за девушек… Было, мужики, было. Ребят мы не забывали, но как-то больше интересовались внутренними делами своей компании. В результате ребята тоже ушли в себя. Они не пропали, даже наоборот. Но вот после них уже не осталось коллектива. В этом целиком наша вина. Когда мы были дипломниками, то свой последний «день первокурсника» проводили уже не в лесу, а в институте. Печальный итог.

А может, это произошло потому, что нам больше нравилось придумывать новое, чем сохранять и преумножать старое. Так появился клуб самодеятельной песни «Апрель».

Авторская песня среди нас властвовала безраздельно. Причина – все тот же Шеф – один из лидеров сильнейшего в стране Ульяновского КСП. Всё, что нами не делалось, было освящено этой чудесной музой. Как-то, курсе на третьем, мы с Бобой решили составить список песен, которые мы с ним поем. Приготовили лист бумаги и приступили к делу. Плюнули на это занятие, когда список перевалил через цифру 200, а конца ещё не было видно.

Это был какой-то «День первокурсника». На исходе праздничной ночи меня разыскал Павлов:
– Вовка, у тебя водка есть?
– Есть бутылка, а что?
– Да я парня нашёл, песни поёт...

Гамазаев Стас приехал в лес, чтобы найти Валерку Науменко, своего дальнего родственника. Других знакомых у него в Казани тогда ещё не было. В этой чумовой ночи он наткнулся на Серегу. С этого всё и началось. Первое, организационное собрание нового клуба Стас назначил на 1 апреля. По замыслу, все мы должны были быть там. А мы укатили в лес на шашлык встречать весну. Так что встреча провалилась. Стас тогда очень обиделся. Но всё же мы собрались, уже в мае. А клуб так и остался под названием «Апрель». И стал очень знаменит.

Заканчивалось наше высшее образование. На двух последних курсах мы все-таки вспомнили о том, кем должны стать после института. Заведующий нашей кафедрой Николай Николаевич Акмаев и его супруга Екатерина Васильевна – сами альпинисты, горнолыжники – любили нашу компанию. Это выражалось в том, что мне, Гольдфайну, Носову и другим туристам с кафедры ПТЭ не прощалось ни одной ошибки. Никогда не забуду фразу Ник Ника по поводу своего курсового проекта: «Что ж, кому-то надо быть и счетоводом!». Мы бы перестали уважать себя, если бы не смогли получить честно заработанные «отлично» по курсам, которые читали Акмаевы. А себя мы уважали.

После защиты диплома в общаге неделю длилось Прощание. Общага гудела, как улей. Все словно пытались наверстать упущенное. Все активно заботились о Памяти. Фотолаборатория в комнате Рыбакова и Кондратьева работала круглосуточно. Лёха решил записать все наши песни. Мы сутки вместе и поочередно записывали их на студийный магнитофон. Все эти снимки и записи до сих пор бережно хранятся. Но, слава богу, пока они совсем не нужны. Так мы ушли в обычную жизнь.

Уехали в Челны Боба и Рыбаков. Лёха вернулся в свой Волжск. Брагин, Тихомиров и я остались в Казани. Носов уехал в Красную Армию, в челябинское училище штурманов. К концу пятого курса все, в основном, были уже женаты. Тогда череда свадеб напоминала весёлую эпидемию. Как оказалось потом, не у всех это дело получилось удачно. И в этом некого винить, кроме себя.

А тогда начавшаяся трудовая и семейная жизнь, казалось, отодвинула нашу дружбу в область приятных воспоминаний. Очень скоро мы перестали мириться с таким положением вещей. И оказалось, что расстояния и редкость наших встреч не имеет большого значения. Даже наоборот. Жизнь шла своим чередом. Каждый много достиг в профессиональном росте. Рождались дети. Но мы по-прежнему, хоть и реже, чем раньше, садимся в поезд с тяжелыми рюкзаками.

Наши походы нужны нам, как воздух. Спортивная сторона этого занятия нас давно уже не интересует, хотя все наши маршруты по-прежнему остаются высшей категории сложности. Просто «пятерочные» дела обычной жизни сложнее походных. А их у каждого из нас предостаточно. И тогда телефонный звонок друга бывает важнее, чем его рука на тяжёлом подъёме в горах. Хотя и рука часто нужна.

Внешне, конечно, мы уже изменились. Пожалуй, лишь вечный директор Тихомиров и вечный бродяга Носов держатся. Худенький и стройный Брагин гордо и с достоинством несёт по жизни свои 104 кг тренированного тела. Великолепная шевелюра Бобы осталась на старых снимках. Его сегодняшняя любимая прическа называется «а-ля Владимир Ильич». Да и меня лохматым парнем вряд ли кто назовет. А внутренне...

– Как хорошо, что мы не изменились, – как-то говорю я Брагину.
– Ты не прав, – отвечает он. – Просто мы изменились одинаково.

Ты как всегда прав, мудрый Брагин. Ты давным-давно понапридумывал всем кличек, которые останутся с нами до конца, настолько они точны. И ты, не задумываясь, бросишь все свои коммерческо-бандитские дела и придёшь на помощь, если у кого-то случится, не дай бог, настоящая беда.

А у нас с Бобой новая идея. Мы решили сводить своих пацанов в наши горы. Без дураков. По настоящему. Какой будет их жизнь – все равно решать им самим. Но пусть хоть раз они постоят рядом с отцами на длинном каменистом гребне. Может, пригодится когда.

На каменистом гребне стоят обнявшись восемь парней и счастливо улыбаются в объектив фотоаппарата. Они ещё не знают, что обнялись на всю оставшуюся жизнь.

На окраине большого заснеженного города двое мужиков бросают сигареты, крепко обнимаются, садятся в свои машины и включают первую передачу. Белый рождественский снегопад идет в душе обоих. Тихо и светло он засыпает все ямы, колдобины, и грязные лужи жизненной суеты.

– Алло?
– Привет, Владимир Николаевич!
– Игорь Львович! Привет!..


ЧАСТЬ 2.

«Это была песня!» – сказал Гольдфайн. Так он ответил мне на вопрос: «А помнишь Жом-Балок?». Интересная штука – память. Правда, все почему-то уверены, что у меня она особенная. «Ну, если уж Попов не помнит...». Но Жом-Балок мы помнили все. А Боба прав, Жом-Балок – это была песня. Вот только рифмой не владеем.

Интересно, почему именно походы оставляют такой след в памяти? Может, это действительно как наркотик, а все мы наркоманы? Ведь у меня на работе, например, и острых ощущений, и адреналина хватает. Взять хоть тот случай с пятым паропроводом.

Лето, конец рабочего дня. Мы сидим у начальника смены, о чём-то болтаем, смеемся. Открывается дверь и входит Клеопатров: «Николаич, а когда пятую нитку остановили?». Я обалдело смотрю на него. Пауза длится долго. У Ярославцева пропадает улыбка, он хватается за телефон. «С чего ты это взял, Владимир Федорович?» – спрашиваю я. «Да сейчас с автовышки опоры на паре – 13 смотрел, за пятую нитку рукой случайно зацепил – она холодная!».

Андрей успел дозвониться оператору на заводском тепловом вводе и выдает информацию: «давление – 28, температура – 290, расход – 70!». Неужели законденсировали участок? Время 15 часов. Сейчас будет пересменка. Ползавода идет мимо 158 узла. Если произойдет гидроудар... Меня пробивает холодный пот. Поднимаю цех, как по тревоге. Зыков со своими мужиками вскакивают в дежурную машину. «Оцепи всё и чтобы ни одна собака!..» Николаичу объяснять ничего не надо. Мы пока работаем на телефонах: диспетчер объединения, ДИС ТЭЦ-3, тепловые сети, главный энергетик, начальники смен основных потребителей, операторы наших РОУ... Сейчас нельзя допустить колебаний по давлению и расходу. Вроде предупредили всех, теперь начинается самое сложное. Зыковские ремонтники уже оцепили аварийный участок эстокады. Смотрю на смену. Вот Раис Хасанов – ведущий слесарь-обходчик. Он начинал у меня в смене, когда я сам еще был молодым и зелёным. Теперь это настоящий ас. Олег Филатов, нынешний начальник этой смены. Хороший парень, но опыта маловато. Начальник отделения Ярославцев спокойно ждёт моего решения. А чего тут решать-то? Мы все прекрасно знаем, что надо делать... Вот только кто? «Близко не подходите, – говорю мужикам, – Андрей, возвращайся в цех, передай на ТЭЦ, что мы начинаем. Пошли, Раис». Всех дел – это немного приоткрыть дренажи и начать постепенно сливать конденсат. Другой, безопасный, вариант – остановить паропровод, но это как минимум на сутки работы, а опасность аварии увеличивается. Держать сутки режим без колебания практически невозможно. Когда мы начнём открывать дренажи, равновесие будет нарушено. Если это произойдет достаточно резко и пар давлением 30 ата и температурой 3000 ºC резко столкнётся с холодной водой – то эту стальную толстостенную трубу в полметра диаметром завяжет в узлы, как шнурки от ботинок, а нас с Раисом дай бог если найдут в той ямище, которая здесь будет.

Поднимаемся под площадку «Спокойно, Раис, без рывка...». Чёрт, здесь даже не закуришь, этанопровод под боком. Из дренажа течёт холодная вода – это из работающего паропровода высокого давления. С ума сойти можно! Сколько раз говорили, что здесь надо менять схему потребления. И варианты уже давно продуманы. Всё денег нет. А один из самых стойких защитников финансов ходит сейчас взад-вперед за линией оцепления. И уйти ему, бедолаге, нельзя, и ближе подойти страшно. А мне не то что «спасибо» не скажут, ладно хоть не отматерят. За то, что им же, твердолобым, очевидное доказать не смог.

«Ну что, Раис, может немного добавим? Давай, я здесь ещё приоткрою, а ты начинай потихоньку 157 узел дренировать». Такая «угадайка» – много - мало продолжалась часа три. Наконец, из всех дренажей аварийного участка с рёвом, который уже не слышишь, а ощущаешь всем телом, валят полноценные 30 ата сухого пара. Вот кому спасибо, так это персоналу ТЭЦ-3 и Этилена-200. Давление мужики держали железно. Приехали в цех, поднялись ко мне в кабинет. Начальник хим. лаборатории посмотрела на нашу компанию и молча пошла за спиртом.

Подобные приключения бывают у нас почти каждую неделю, в любое время дня и ночи. Дорогу к моему подъезду цеховые водители знают лучше, чем к своему собственному. На «Оргсинтезе» существует поговорка: «В теплоцехе работают или дураки, или фанатики!». А уж зам.нач.цеха в этом дурдоме – это почти из разряда мазохизма. Весь этот экскурс в трудовую биографию совершен для того, чтобы объяснить, что лично я жизненным однообразием явно не отягощен, и «романтика» на пару с «героизмом» и «настоящим мужским делом» достали меня выше крыши.

Но раз притягательность походов для меня не в трудностях и приключениях, так в чём же? Я не знаю, так же как не знают и многие другие «наркоманы» с рюкзаками. Я знаю только, что у меня есть своя примета весны: мне начинает сниться запах таежного утра и мокрый брусничник среди могучих кедров в лучах восходящего солнца. И я не то чтобы вижу эту картину, а именно ощущаю запах. Сон этот никак не связан с Кукинским «а я еду за туманом…», но благодаря ему эта песня – одна из самых любимых.

В 1990 году мы в очередной раз собрались «за туманом...». Но к «туману» должен прилагаться серьезный спорт, иначе «туман» получается не тот. Первоначальный план был большим – сплав по Оке Саянской с верховьев, потом волок на Ию и сплав по ней. Очень хорошая водная «пятерка». Вот только к моменту нашего отъезда из восьми участников осталось только пятеро. Остальные по разным причинам отпали. Брагину мы даже звонили уже из Слюдянка, все надеялись, что он утрясет свои проблемы и прилетит. Не получилось.

Лихо беда начало. Наши дальнейшие планы начали сыпаться с треском. Следующий удар ждал нас в автобусе Слюдянка – Кырен. Соседом оказался летчик из Кыренского авиаотряда, который нас и порадовал, что перевалы закрыты непогодой, вся местная авиация уже третью неделю загорает, а вместе с ней загорает и большая толпа добровольцев, мечтающих попасть Аэрофлотом в Орлик или Порт-Оку. Ехавшая в том же автобусе жена начальника местного спасотряда добавила свою долю масла в огонь: на реках творится что-то страшное, её супруг уже почти неделю ищет на Уде пропавшую группу. Единственно радостная весть – до Орлика начали строить дорогу через Монды и туда уже можно добраться через перевалы на машине повышенной проходимости.

В конце концов мы оказались в самых верховьях Оки, где и встретились с большой командой с Урала. Ребята собирались на Уду, но по причине непогоды Уда отпала. От них то мы и услышали это слово – Жом-Балок. Они теперь собирались туда. Мы эту информацию приняли к сведению.

Жом-Балок – это приток Оки. Речка длиной 30 – 40 км. Начинается на склонах потухших вулканов Кропоткина и Перетолчина. Жом-Балокская поляна – чудное по красоте место традиционной дневки всех, плывущих по Оке. Когда мы туда попали – мы были почти готовы. Все равно волок на Ию впятером никак не получался.

Жом-Балокская поляна покрыта изумрудной травой. С двух сторон она ограничена лавой. Самой настоящей пористой лавой из потухших вулканов. Ею же покрыто всё на полсотни верст вокруг. Лаву давно занесло почвой, на ней растёт самая обычная тайга, но все равно под ногами пористый камень, узкие трещины в котором уходят куда-то вниз, глубоко-глубоко. Рядом с нами стоит группа из Новокузнецка. Они пришли с Жом-Балока накануне нашего сюда прибытия. Тихомиров беседует с их начальником, смотрит лоции. Потом мы идём вверх смотреть реку. Километра через полтора от устья упираешься в каньон, имеющий S-образную форму. Его протяженность метров 200, ширина реки не больше 10 метров. Отвесные бомы из лавы достигают высотой пятиэтажного дома. В русле серьезные камни, «бочки», скорость потока большая. Мужики из Перми, что пошли на прогулку вместе с нами, годом раньше ходили «Моткины щеки» Китоя. «Плыть здесь, конечно, можно, но...» – заявляет их начальник. Авторитетное мнение заставляет призадуматься.

Во второй половине дня со стороны реки раздаются крики. По выходной шивере Жом-Балока летят катамараны. Зрелище напоминает бобслей. Команда чалится на поляне. Глаза у ребят горят. Они ещё не остыли от азарта. «Такая речка! Такая...» – твердят все дружно. «Ребята, это же суперполигон – всего 30 км, а есть всё, что только можно придумать в водном туризме!». Вечером мы принимаем решение.

Пришла пора знакомиться с участниками, до этого фигурировавшими под общим именем «мы».

Тихомиров Игорь Анатольевич, в походном «миру» просто Клава, начальник нашей компании. В начальники он выдвинулся много лет назад. Был у него такой пунктик, хотелось ему в начальники. Теперь уже не хочется. Проблема в том, что другим не хочется ещё больше, вот Клава и отдувается который год за свою давнюю глупость. Номер два, знаменитый Боба – Гольдфайн Игорь Львович. Волевой, смелый, решительный. Начальником никогда не ходил, но всегда почти что и являлся им фактически, ничуть не умоляя и не ущемляя при этом настоящего начальника. В данном варианте он завхоз и второй основной лоцман. Сергей Анатольевич Рыбаков, наш замечательный и горячо любимый Карлсон. Знаменитый двумя вещами: тем, что мы не знали, есть ли на свете такое дело, которое Серега не умел бы хорошо делать, и тем, что Карлсон, который живёт на крыше, в любви к сладкому перед Серегой все равно, что пацан из дворовой команды перед «профи» из НХЛ. Анатолий Федорович Тихомиров, отец Клавы, просто «Федорыч» или «отэц». Федорычу уже 56 лет, но он без проблем тянет наравне с нами. Он опытный таёжник, рыбак и охотник. С детства учил Игоря походным мудростям, теперь иногда ходит в походы под руководством сына. Подчиняется ему беспрекословно, хотя у себя на вертолетном заводе считается одним из самых крутых начальников цехов. И пятый – это я, Плитченко Владимир Николаевич, имеющий подпольную кличку есаул Попов XIII. Многие из Казанского турья, считают, что Попов – моя фамилия. Ну, это их проблемы.

Все вместе мы уже много лет. При том не просто в походах, а и по жизни. Каждый из нас пробовал ходить с другими командами, но в очередной раз убеждался, что исключения только подтверждают основное правило. Не то, чтобы там было плохо, нет, но просто нет того кайфа. И ещё одно правило есть у нас – не иметь среди себя никаких деловых отношений. Редкие кратковременные исключения и это правило подтвердили. А так мы уже давно дошли почти до телепатического понимания друг друга. Даже тактические вопросы почти не обсуждаются – и так всё ясно и понятно.

Главная роскошь, которую мы можем себе позволить – это ясно и открыто говорить о том, что ты думаешь простыми «вечными» словами. В любом другом случае каждый из нас с таким стилем общения будет понят однозначно неверно. Те, кто немного в курсе дела, завидуют нам в этом самой черной завистью, и нам это приятно.

Вечером у костра на повестке дня два вопроса: какой катамаран из двух брать наверх и что делать со мной. Проблема с катамаранами заключается в том, что слаломная «Ласточка» подошла бы для этого лучше, но у неё более старые пилоны, поэтому она будет чаще лопаться от удара. Решили, что берём большую «Дусю», только сделаем ей узкую раму. Проблема со мной заключается в том, что ходить я практически не могу, тем более под рюкзаком. Двумя днями раньше мы проходили Тисские пороги. Шли их в сплошной дождь. На втором пороге заблудились вполне конкретно, засели посреди реки на огромном «чемодане». Полчаса ушло на выяснение к каким органам размножения и выделения каждый персонально относится, после этого начали снимать «Ласточку» с камня. Дело кончилось тем, что «Ласточка» ушла с экипажем из трех человек, а мы с Федорычем остались в той же позиции, но уже по пояс в воде. Все это очень не понравилось моему «радику», который у нас в теплоцехе является профессиональной болезнью. Мужики в цехе шутят: скрутило поясницу – стал профессионалом. А вы попробуйте, полазьте по нашим эстакадам в дождь и в снег, днем и ночью в обычной куцей телогрейке.

С собой мы берём немного – продуктов на неделю, один катамаран, снаряжения по минимуму. Но 30 километров вверх… «Ну как ты, Попов, а?». Я думаю. Очень не хочется подвести мужиков. В «седле» я работаю нормально, а тут ведь надо идти...
– Давайте, я подожду вас здесь!
– Нет, Вовка, так не пойдет. Давай попробуем, разгрузим тебя максимально.
– Ладно, попробуем...

Следующий день проходит в сборах. Мне поручено дело, требующее минимум движения: я нашиваю дополнительный брезент на чехлы пилонов с целью их усиления. Весь день светит солнышко, мою спину вроде немного отпустило.

Утром, оставив заброску на поляне, уходим вверх по реке. Я очень скоро понимаю, что это не лучший мой день. Группа всё дальше, поднимаясь по долине. Красота, кстати, необыкновенная. Долина чашеобразная, лес растёт только по берегам Жом-Балока. Позже мы ещё хлебнём от этого леса. Справа и слева тянуться хребты с заснеженными вершинами. Пейзаж, как на рекламных календарях про Швейцарию. Между хребтами и лесом лежит широкое каменистое плато. Лава. По ней идёт дорога. В верховьях долины стоят скотоводческие «летовки» совхоза «Саянский», центральная усадьба которого расположена километрах в 50 выше по Оке. Но скоро эти красоты перестают меня трогать. Боль в пояснице нарастает, ноги не слушаются. Всё чаще останавливаюсь, чтобы передохнуть. Но после остановки идти ещё труднее. Ребята идут медленно, поджидая меня. Я пытаюсь опираться на весла, как на костыли. Это помогает не очень. Первым не выдерживает Клава:
– Он так не дойдет, что будем делать?
– Давай, я поверну обратно. К вечеру дойду до поляны.
– Не говори ерунды!
Федорыч говорит мне:
– Ну-ка, ложись на рюкзак!
– Ты что собираешься делать? – подозрительно интересуется Клава.
– Массаж!

Такой боли я, кажется, не испытывал никогда. В глазах зеленеет. С тихим шипением я ерзаю на рюкзаке. Федорыч беспощадно лупит и мнет мне поясницу. От его усилий у меня появится потом здоровенный фурункул. Круглый белый шрам от него присутствует до сих пор. Но тогда это помогло. Ещё километра три я смог протопать почти нормально. Но принципиально это проблему не решило.

Спасение пришло неожиданно. В виде двенадцатилетнего бурятского паренька. Он был верхом на великолепной лошади и ехал на «летовку» в бригаду сенокосов. От этой «летовки» до нужного нам места оставалась еще километров 10 – 12. И самое главное, у них там был вездеход.

Парнишка был очень удивлён, что такой большой дядя, который умеет управлять машиной, понятия не имеет, как управляться с лошадью. Я забрался в седло, мой спаситель сел сзади меня, и мы поехали. Оказалось, что теоретические знания о верховой езде помогают, во всяком случае, в седле для первого раза я держался достаточно уверенно. По дороге мы разговаривали. Мальчишка ни разу не был даже в Кырене. Мои рассказы о больших городах, железной дороге, о море, о трамваях и метро звучат для него как ожившая сказка из книжки. А я, как рассказы Джека Лондона, слушал, что эти ребята зимой в 35 градусные морозы ездят на своих лошадях в школу и обратно по 25 – 30 километров через глухую тайгу. Они считают это обычным делом и другого образа жизни себе не представляют. В общем, поразили мы друг друга очень и очень. Кто кого больше – гадать бесполезно.

Вот и «летовка». Здесь бригада косарей грузит сеном большой «Урал» с платформой. Быков по всей Бурятии пасут диким способом. Сено готовят, чтобы кормит их осенью, пока не встанут реки. После этого начнется период мясозаготовки.

Скоро подошли и наши ребята. Проблем с «Уралом» нет, нас только просят сначала помочь с погрузкой. Это дело ребята делают быстро. Потом бригадир застенчиво спрашивает, не разбирается ли кто из нас в электричестве. Вопрос обращен к пятерым инженерам-энергетикам довольно высокой квалификации. Неисправность была устранена минуты за четыре. Восторгу хозяев нет предела. Чёрт возьми, на Большой земле уже редко увидишь такое восхищение обычным, кажется, делом. Вообще, всегда поражает отношение людей, неизбалованных цивилизацией, ко всему вокруг. Например, их нисколько не удивляет желание стольких людей добровольно свернуть себе шею в их горах и на их реках. Раз люди это делают, значит, дело это нужное и заслуживает всяческого уважения и помощи. Нормальная логика нормальных людей. А кто же тогда мы, живущие в своих больших цивилизованных городах?

«Ребята, давайте сначала перекусим, а потом мы вас отвезем», – приглашает бригадир. Большой эмалированный таз варёной оленины. На столе масло, соль, свежие хлеб и молоко. Мы достаем фляжку спирта. Пир удается на славу. Основной столовый прибор у каждого – охотничий нож. Прямо из общего таза отрезаешь себе ломоть парной оленины. «Мясо постное, вы его маслом мажьте», – учат нас хозяева и подают пример, помазывая ломоть мяса слоем масла в палец толщиной. Когда уже трудно дышать, еда запивается огромным количеством дымного черного чая с молоком.

Благодарим за все хозяев. «Урал», тяжело рыча и поскрипывая, ползёт куда-то вверх. По-моему, здесь никогда и близко не было дороги. Но узкоглазый черноволосый парень уверенно крутит большую баранку. Вот свет фар упирается во что-то большое и тёмное. «Это старое зимовье», – объясняет нам водитель, – «А до озера, где начинается речка, еще километра два. Счастливо вам, ребята!».

Наша компания засыпает на полу старой охотничьей избы. Так заканчивается самый трудный для меня день. А на утро начнется песня.

Цвета воды не видно. Одна белая пена. Кажется, что с одного берега на другой можно запросто перепрыгнуть, так близко берега друг от друга. Они представляют собой вертикальный лавовые стены. Когда поднимаешься на их спины, то попадаешь на чудесные мшаники, покрытые бархатным мхом. Стройные лиственницы золотятся в лучах солнца.

Когда смотришь на порог – понятия вперед-назад не существует. Только вверх-вниз. Вся река напоминает извилистую бесконечную лестницу. Перепад высот на 70 метровом участке достигает почти 3 метра. Хорошо хоть, что между этими лестничными маршами есть короткие площадки относительно спокойной воды.

Для меня символом верхнего Жом-Балока навсегда останется стоящий в «бочке» катамаран. Стоит он в кипящей пене практически вертикально. Так он простоит несколько долгих секунд, прежде чем экипаж выдернет его из этого состояния. Многого стоят такие секунды...

Нам нельзя ошибаться. Для организации эффективной страховки нужна группа как минимум в два раза больше. Да и река такая, что пока страховщики осознают, что пора действовать, все уже может закончиться. Бедная «Дуся». Жом-Балок для тебя – это уже перебор. Пилоны не выдерживают мощных ударов о воду. Ритм сплава прост – посмотрели, прыгнули, заклеились.

Порог «Катапульта» пришлось обносить. Его третьей ступени – отвесного трехметрового водопада «Дуся» бы не пережила. А сразу за ним ещё два водопадных сплава. На спасжилете их не проскочишь – это уж точно. Та уральская команда, которую мы встретили в начале, потом рассказала нам, что один из их катамаранов, по тоннажу равный нашему, в «котле» после водопада утопило так, что не было видно даже касок экипажа. Вынырнули они, как субмарина, уже перед следующим сливом. «Подводный сплав», – смеялись мужики. Смеялись они у костра уже на выходе из Орха-Бома. Отчего же не посмеяться, если все уже давно закончилось и вообще настроение как на пляже. Но «Катапульта» была единственным местом, которое нам пришлось обнести.

Сплав такого класса, или как поётся в одной хорошей песне, «...неделя драки с этой бешеной водой...», сил отбирает много. На ночевки мы вставали рано, отдыхали со вкусом. Честно, никогда до этого мы не видели такой красивой речки. Сидим как-то уже ночью у костра. «Мужики, а чего это там?» – спрашивает Клава. Оборачиваемся. Ничего себе, НЛО что ли? Только потом до нас доходит, что это полная Луна светит снизу вверх по долине и её рассеянный скалами и деревьями свет создает такой неземной эффект. А вы когда-нибудь видели полную Луну не вверху на небе, а внизу – в ущелье между скал?

На третий день мы подошли к порогу «Олежка». Позади осталось километров восемь сплава. Восемь километров за два с половиной дня – кто после этого скажет, что водный туризм самый балдежный?

Интересно, кто придумал такое нежное название для этой мясорубки? Тут явно все «шесть с плюсом». «А у меня сын – Олежка», – задумчиво говорит Боба. В лоции сказано, что вон на той скале растерло три катамарана подряд. Но идти можно только вплотную к ней. Гребцы правого борта там работать в полную силу смогут едва ли, слишком мало места. А дальше надо удержаться точно по центру извилистого водяного трека. Иначе потом в лоциях будут писать – «и по левой скале растерло катамаран». Вообще весь порог – настоящая бобслейная трасса, только вместо узкого и гладкого ледяного желоба – каменистые стены, здоровенные булыжники и большие пенные ямы.

Линия движения пока вырисовывается нечётко, много всего непонятного. Зато цена малейшей ошибки в голове у каждого представляется очень наглядно. На таких порогах иногда сидят сутками, просто психологически привыкают к его виду. «Ладно, разберёмся», – говорит Игорь. – «Давайте сначала пообедаем». Разгружаем катамаран, уносим все ниже порога. «Вов! Пока ты готовишь, мы пойдём ещё раз посмотрим, подумаем». Ребята уходят обратно вверх. Я сижу возле костерка. В котелке булькает супчик. Проверяю кинокамеру, чтобы наверняка заснять героический момент. Что-то заставляет меня поднять голову. Из-за поворота вылетает катамаран. Секунда, другая и он четко проскальзывает страшный прижим. Мужики идут, как будто скользят по монорельсу. Но как они идут! Как идут, стервецы! Более идеальной траектории здесь пройти невозможно. Нет даже крошки намека, что этот стремительный, уверенный полёт через каменно-пенную кашу может закончиться неудачей. Со стороны даже немного скучно смотреть. Но это – первый признак высочайшего класса экипажа.

Забыв про спину, кидаюсь к самой воде. Катамаран чалится прямо у моих ног. А правый пилон, оказывается, мужики все же пробили. Дела...

– Снял?
– Не успел!
– Тра-та-та-та!
– А мы как договаривались?
– А, ладно...

Ребята садятся на травку, устало закуривают. Даже не сняли шлемы и жилеты. «Что случилось то?» – спрашиваю друзей – «Вы же должны были сначала вернуться сюда...» «Понимаешь, когда мы его посмотрели и просчитали, то поняли, что, если не пойдем прямо сейчас, мы его не пойдем никогда», – объясняет Боба. «Я рассказ напишу! Так и назову его – «Олежка!» – заявляет Федорыч. Вот и выполняю ваше обещание, Анатолий Федорыч. На правах единственного свидетеля.

На ночевку встаём немного позже порога. На сегодня ребята наелись эмоций уже выше крыши.

На следующий день верхний каньон заканчивается. Заканчивается он порогом «Вариант». Довольно большой остров, поросший мехом и лесом. Левая протока – абсолютно прямая чистая шивера, обрывающаяся двухметровым водопадом в озеро ниже острова. Правая протока – разгонная шивера около 80 метров, потом поворот почти на 120º и еще метров 150 по каменистому желобу между скалами правого берега и островом через небольшие водопадные сливы, которые надо брать как ворота в горнолыжном слаломе.

Мы идем в разведку по острову. Тихомиров прыгает с большого камня высотой около метра на мягкую мховую подушку и с диким воплем падает набок. Все бросаются к нему. Это надо же! Из правого сапога торчит деревяшка со здоровенным ржавым гвоздем. Обломок старой плотовой рамы, и Игорь спрыгнул прямо на него. Оказываем первую помощь пострадавшему. Гвоздь долой, йод, тугая повязка, две таблетки анальгина, две таблетки тетрациклина... «Вовка! Смотри, не переборщи, а то забалдеет!» – предупреждает меня Серега. «Да не, не должен», – отвечаю я. Оказалось, что прав был Сережка. Игорь постепенно приходит в себя. Выбираем окончательный вариант в «Варианте». Левая протока – это неинтересно. Напрягались все уже достаточно, а бить пилоны лишний раз не стоит. А вот правая… Боба предлагает: «Смотрите, из верхней шиверы уйдём в это улово, в нём спокойно развернёмся и пойдём дальше. А то на основном потоке не успеем и как раз влетим туда...» – он показывает на стоящую возле точки поворота скалу, похожую на нос большого корабля. Провидец ты наш... Тихомиров, не пожелавший сложить с себя функции лоцмана, забалдел от ударной дозы лекарства, и катамаран влетел прямо в этот «нос», да так, что треск рамы даже заглушил рёв горного потока. К удивлению, всё закончилось благополучно. Рикошетом «Дусю» отбросило туда, куда надо, даже доворачивать не пришлось. А дальше – дело техники...

После «Варианта» Жом-Балок немного успокаивается. Исчезают отвесные скалистые берега, река течёт по небольшой долине. Вода удивительно прозрачна. Глубина под нами около пяти метров, но дно видно во всех подробностях. «Глядите, хариус!» – Рыбаков показывает пальцев прямо под собой, между пилонов. Внизу мелькает быстрая тень. Справа на пологом склоне стоят грузди, как солдаты в строю. Их шеренги уходят вверх рядами. «Может, спиннингом попробуем зацепить» – шутит кто-то. Но особого азарта уже нет. И грибы, и хариус в разных видах у нас постоянно. Федорыч их даже солит про запас. И тут появляются утки. Дичь! Боба стремительно хватает ружье. Бах! Бабах! Есть! «Ты чё, сдурел?» – я трясу головой. Срез дымящихся стволов находится в пяти сантиметрах от моего левого уха. «Дичь же!» Конечно, две утки на ужин – это замечательно, а если к ним еще и ухо добавить – это как?

Впереди появляется «летовка», где нас выручили с «Уралом». Бригада там уже сменилась, но свежим хлебом разжиться удаётся. А километра через полтора тайга снова подходит к реке и начинается Обтайская шивера.

Как только мы в неё вошли, сразу стало понятно, почему все, с кем говорили, самым сложным участком считали именно её. Уклон увеличивается, скорость потока возрастает и всё это добро валит сквозь тайгу. Представьте себе Юшут от Мочалищ до Шелангерского моста в максимум паводка, только скорость увеличьте раза в три. К тому же на Юшуте русло одно, а тут...

Александр Берман в своей книге «Среди стихий» писал, что скорость – это не километры в час, а мысли и действия в секунду. Кто с этим не согласен – добро пожаловать в Обтойскую шиверу. Всё надо читать с лёта. Завал у правого берега, слева повисающее дерево с ветками до самой воды, почти по центру каменистая гряда.

– Правая протока, левая... Куда лучше? Думай! Думай и делай!
– К берегу! – орет Рыбаков.
– Зачем?
– Устали! К берегу!
– Серега, давай еще немного!
– Тихомиров, к берегу, я сказал! – Серега – умница почти взбешён. Чалимся, по берегу заходим за небольшой поворот. Мама родная! Завал поперёк русла, как кремлевская стена. Вперед, как таран, торчит здоровенная  лесина Мы шли прямо на неё. Место, где мы пристали по настоянию Сережки, последнее, где это можно ещё успеть сделать.

Оказалось, что чуть раньше надо было уходить в левую протоку. Добрые люди там даже стрелку выложили из хвороста. Но мы на скорости её не заметили. Завязываем на острые стрелы красную тряпочку для идущих следом.

Немного погодя. Вылетаем за очередной поворот. Поперёк потока – абсолютно гладкое толстенное бревно. Оно как раз сантиметров на 30 выше рамы катамарана. Тормозов у него нет, а чалиться уже некогда. Что делать? Прыгать в воду, держась за раму? «Ложись!» – кричит Тихомиров.

Падаем, прижимаемся к настилу. Мощный удар по спине. Ладно, хоть надувной спасжилет немного защищает. Боба успевает заметить, что у правого берега проход вроде повыше. Он в последний момент забрасывает туда нос катамарана, а потом и выставляет корму. Вот только залечь полностью он не успевает. Ударом его выбрасывает из левой «коленки» и он оказывается верхом справа. Синяки на ноге и предплечье держались после удара почти две недели.

Ниже в нескольких местах пришлось делать проводку. Во время очередного брода два инвалида – Тихомиров с пяткой и я с поясницей – отстают немного от ребят. До того берега остаются всего три метра, а не даются они, хоть плачь. Сережка оборачивается, смотрит на нас и бросается в воду. Проходит мимо меня, как мимо столба, подхватывает Тихомирова и помогает ему выбраться на берег. Обида захлестывает меня горячей волной. Боба смотрит мне в глаза и молча шагает в бурный поток.

Ночуем на этот раз в новой охотничьей избе, только что построенной на берегу. Даже стружки ещё не везде убраны. Но главное, здесь уже построена отличная банька. Какое это чудо париться после двух недель таёжной жизни. Следующий день – последний. Когда подходим к S-образному каньону, нашему удивлению нет предела. Широта и простор. Что же нас здесь озадачило всего неделю назад? Вот как быстро порой меняются взгляды.

Снимаю ребят в каньоне на камеру. Когда прихожу на поляну, там уже веселая суета. Наши не могут без приключений. Мы помним, что чалиться здесь удобнее всего на песчаную косу у правого берега, буквально на «стрелке» Оки и Жом-Балока. Но кто же знал, что прибалты в этот вечер поставят здесь свою походную баню? Когда «Дуся» почти уткнулась в раздутую, как дирижабль, шатровую палатку, в бане были только девушки...

Народу на поляне, как всегда, много. Большая компания из Прибалтики, москвичи, киевляне, кировчане. Мы ходим в именинниках. Девушки из Прибалтики в благодарность за то, что их в бане переехали не до конца, лечат пятку Тихомирова мумиём. Рану затянуло дня за два, осталась только красная точка. Вечером устраивали торжественный ужин. В гости приходят ребята из Кирова. Потом мы с ними подружимся, после Орха-Бома два дня будем стоять вместе, расстанемся большими друзьями. Впереди у нас ещё две недели сплава, 250 км по Оке, ущелье Орха-Бом, где на всех основных порогах висят мемориальные доски. Но после Жом-Балока все это воспринимается как каникулы. Отсюда уходим уже на двух катамаранах: «Ласточку» переделали на «двойку» и Игори отвоевали её себе. «Дуся» – на нас троих.

Наши суда медленно уходят вниз по Оке, а мы всё оборачиваемся назад, на устье Жом-Балока. В рюкзаках у каждого по кусочку черной пористой лавы, Федорыч набрал в пузырек  Жом-Балокской воды в качестве эталона природной чистоты. Но главное осталось в нашей душе и нашей памяти.


   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом |  Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  База |