ЛУЧШАЯ ПОДРУГА

 

 

 

 

     11 ноября.   Маленький уютный  домик на берегу покрытой наледью реки освещен,

оживлен, играет Dead can Dance… Руки в тесте, в попе дым, искривление шейных

позвонков от телефонной трубки – это я готовлюсь к Дню Рождения.

     У меня юбилей –  и будет созвано  все, что шевелится в моем сознании.  Я  стараюсь

не думать ни о пройденном, ни о том, что меня ждет впереди. Собственно, именно этим  и

измеряется мера старости человека. Вот если ни о чем не думать – можно жить долго и

припеваючи. И если хочешь  остаться молодой, надо много спать, ибо люди во сне не

стареют. Когда тебе в тридцать пять дают двадцать восемь,  это всего лишь означает, что

ты много спишь, проводя подводную часть своей жизни в тайной гармонии с космосом…

   Как бы то ни было, такой день варенья – некое официальное признание экватора твоей

жизни, и как ни крути, а  народ надо кормить.

 

     Стрелки неумолимо подползают к трем – скоро появятся первые гости, первые цветы,

первые поцелуи.  Я  ору на домашних – мясо не посыпали луком, сыр  должен был быть

для стола куплен вонючий, из французских, а для мяса – пошехонский, а все сделали

наоборот,  свекла подгорела, майонез не нашенский - тьфу, пропасть! – его в рот не

взять,  заразу,  и где эти чертовы салфетки?!

    Я  суечусь особо – жду свою лучшую подругу, которая  вот уже несколько лет, как уехала

жить в Канаду – с тех пор я ее не видела.  Первое время я очень скучала, мы резво

переписывались (слава Интернету!),  но последний год письма от Ники стали приходить все реже, и в них сквозила печаль…Я сразу поняла, что у нее не все ладно в личной жизни… или, может быть, в жизни вообще.

  Вот я, наткнувшись на айсберг, трублю об этом  по всем частотам, но это бывает редко, и

друзья терпят. О, друзья!…  Тут же,  зная замкнутый характер своей подруги, я деликатно

не встревала с расспросами; захочет – сама расскажет, но очень горевала, не имея ни сил

помочь, ни денег съездить.

   Последнее письмо Ника,  жизнерадостная умница Ника, написала  примерно месяц

назад.  Оно было полно боли и отчаянья, и я  взревела – приезжай, черт возьми, у меня

скоро юбилей – или это не повод?  Побудешь со мной, с нами, придешь в себя,  все

расскажешь…может, вместе мы разберемся в твоей ситуации. Родные березки – и те

помогают,  а уж мы-то – роднее и не придумаешь.  Мы тебя напоим, обкурим, уведем в

страну блаженства, сходим в парк Горького,  напьемся пива и - в тир - беды

твои стрелять…

   …В общем, написала я ей  такое вот сугубо оптимистическое письмо и вздохнула  с

чувством выполненного долга. И мне ответ в тот же  день пришел – мол, спасибо,

солнышко, за приглашение – приеду обязательно, сто лет ведь не была, юбилей - повод

хороший… Целую тебя крепко, удачи тебе во всем и  тому подобная чепуха. Я ей тут же

ответила, что пожелания приму только лично; на этом наша переписка закончилась, и я не

стала ее больше беспокоить пустой болтовней.

    А  сегодня  днем – вдруг звонок из аэропорта, типа, жди, родная – еду! Я  аж

подпрыгнула и тут же всем растрезвонила,  народ подготовила в моральном

плане – ждемс.

 

   Пять часов.   Все, глотая слюни,  расселись, еще трезвые и благочинные. Не хватает

тринадцатой – и вот стучат! Я  срываюсь к двери, там стоит она, и с порога:

- Ни слова о грустном!  Я ненадолго, у меня ночью самолет…  Извини, но так получилось!

– видя  мое вытянутое лицо. И улыбается, ах, как улыбается!

    И протягивает мне огромный колючий букет почти черных роз и коробку с подарком.

 Народ выскочил в прихожую, всеобщее обнимание, крики –  за стол! Водка стынет!

Наконец, все в сборе, и мы садимся…

 

  Все пьют, а я наблюдаю за Никой.  Она очаровательна,  жизнерадостна  – как и всегда.

Отпускает шуточки налево-направо. Мужики все просто охмуренные, глазки блестят,

каждый соседа переумничать старается.  Жены ревнуют, но без нервов – они уже знают,

что ночью Ника улетит, и благодушно-сдержаны.  Но что-то не то в ее облике. Не могу

понять – что.  Мне становится грустно, я  улыбаюсь и иду на кухню выкурить сигаретку –

это приглашение. Вижу, как она встает тоже и идет за мной. Мы закутываемся  в первое

попавшееся с вешалки и выходим на веранду – наконец-то мы одни.

- Ну, рассказывай! – я нетерпелива, пытаюсь заглянуть в ее зрачки, но мне это не удается,

она отводит взгляд.

- Да что рассказывать.. – Ника выпускает клуб сизого дыма.  – Ты раньше не курила! –

замечает она.

- Пора, я уже взрослая тетя… Ты давай не темни! Как у тебя дела? Выглядишь ты

отменно, но Джо-верный-глаз не обманешь! Слишком хорошо тебя знаю…

- Да нет, все в порядке!

- Ника, ты  ведь у нас - Богиня победы. Все должны лежать у твоих ног! Кто посмел не

лечь, признавайся?!

- Марфа, все кому полагалось – легли!

…И смеется. Но я слышу, что это не тот смех, что был раньше.

- Нет же, я  вижу, какие отчаянные у тебя плошки, прямо как у Сьюзен Сарандон. Меня не

проведешь!

- Вынуждена тебя огорчить - на этот раз ты ошиблась,  Марфик.

- Я знаю, что ты не хочешь меня волновать, но все-таки расскажи мне, что случилось. Я

ведь самый близкий тебе человек! Щас зарычу.

- Ровным счетом ничего. Была проблема, но она уже… не имеет для меня такого значения,

какое имела раньше.  Главное, что ты хотела меня видеть, и я приехала!

-          Да, это клево! –  соглашаюсь я. – Мы все соскучились. Безумно рады тебя видеть, к

тому же в добром здравии. Честно говоря, была очень обеспокоена твоим

последним письмом. Хоть ты ничего толком и не говорила, но я уже научилась читать

между строк.

- Прости, если я напугала тебя, - смущенно говорит она. – Но все уже позади!

- Уфф… –  отвечаю я. – Я  особа мнительная, ты же помнишь.  У меня интуиция, как

у животного, замещает извилины. Так что извини, если я немного перестаралась в своих

опасениях… Я ведь очень-очень тебя люблю,  и хочу, чтобы у тебя было все хорошо!

- У меня уже все хорошо, и всегда теперь будет хорошо, поверь.

Мы улыбаемся. Что-то в ее тоне, успокаивающее, что я чувствую, наконец, 

облегчение. Она обнимает меня и прижимается щекой к моей. У нее совершенно холодная щека и пальцы, и меня кидает в дрожь.

- Боже, да ты совсем замерзла! – кричу я. – Быстро в дом!

 

  Мы возвращаемся в холл.  Мне еще немного грустно оттого, что она скоро улетит, но,

по крайней мере, теперь я спокойна.  Гулянка в разгаре, народ, обнявшись, танцует

рок-н-ролл, оскальзываясь в шампанском и весело гогоча. Мы вливаемся в струю общего

настроения и она подхватывает и несет нас, как два нелепых воздушных шарика… Мне

подносят полный фужер красного вина и я выпиваю его до дна. То же самое

делает Ника – и мы смеемся друг другу глазами… Потом ее кто-то уводит, меня тоже, и мы

теряемся на некоторое время.

 

  …Попрощаться по-человечески с лучшей подругой мне не удалось.

      Нику посадили на такси, когда я уже упилась в стельку и была  аккуратно положена в

одну из комнат на втором этаже. Я  смутно помнила, как она поднялась ко мне и

наклонилась в темноте, как мама, проверяющая спящего ребенка.

- Ты уже? – тупо спросила я.

- Да, мне пора.  Я так  была рада вас всех повидать… Ты не представляешь, какое там

одиночество.  Мне так ужасно не хватает всех вас, а тебя – в особенности. Ты все такая же

пьянь!

- Так почему же ты не возвращаешься, дура? – сонно спросила я и хлопнула глазками.

- Не знаю…Наверное, там  жить проще… Меньше бытовых проблем, больше уровень жизни…

- Значит, овчинка стоила выделки?

  Она не ответила. Мы помолчали.

 -   Так как у тебя с личным? – не выдержала-таки я, правда, особо не надеясь на ответ.

- С личной  жизнью я разобралась. Ладно, родная, мне пора…

   У меня тут же навернулись слезы – никогда не умела сдерживать своих эмоций! А Ника,

наоборот, могла, и я  откровенно завидовала ей. Она нагнулась и осторожно поцеловала

меня  в лоб.

- У тебя холодные губы –  капризно заныла я, как можно ныть только с очень близким

человеком. -  Иди нафиг…

- О'кей!

И она неслышно выскользнула за дверь.  А я провалилась в пьяный  сон…

 

  Утром я, гонимая пустынной жаждой, спустилась  на кухню и высосала полпачки

апельсинового сока. Народ еще спал, разбросанный то тут, то там, словно застигнутый

взрывом.  На тумбочке у окна лежала коробка, перевязанная  ярко-синим бантом.  Мне

стало стыдно, что я сразу не посмотрела Никин подарок,  и тут же полезла в коробку.  Развернув бумагу, я с удивлением увидела розового плюшевого  поросенка, которого я  подарила ей много лет назад… Ника родилась в год Свиньи, и, помнится, свиней ей на тот день варенья надарили бесконечность. Моего поросенка единственного взяли с собой в Канаду, и я гордилась этим необычайно. Теперь я озадаченно  села на стул, пытаясь переварить в голове - отчего моя подруга подарила мне самое дорогое, что у нее было?  Однако ни одной умной мысли по этому поводу ни у меня, ни у моих вяло просыпающихся друзей не возникло.

   Вернувшись в Москву, я первым делом написала Нике длинное письмо, однако

ответа мне так и не пришло – ни через неделю, ни через месяц...

 

  Началась грязная московская весна, не сулившая ничего особенного, как и предыдущие

весны.  По ночам орали кошки, перекрывая стук капели, черный снег сжался и отступал под

напором солнечных лучей, растекаясь в ручьи и реки. Жизнь моя катилась своим

чередом,  то по взгоркам, то по буеракам; однако, слегка встревоженная,  я не забыла дать

поручение заехать к Нике  своей приятельнице Нюрке, которая , наконец, вылезла из

гнезда и собралась на неделю в Торонто по разным  делам.

   По прибытии оной мы засели в кафе. Нюрка привезла мне пару симпатичных сувениров,

восторженно чирикала  о своих впечатлениях, но  когда я спросила про Нику  - глянула на

меня смущенно и подавленно, и никак не могла начать разговор.

 -     Давай, чертова птица, не тяни! – разозлилась я, – Надеюсь, у нее все в порядке?

- Я  съездила по указанному тобой адресу,  но хозяйка  сказала, что  Ника  в этом доме

больше не живет…

- То есть…как это?

- Марфа… В общем, она  умерла и похоронена на кладбище  для русских, в пригороде.

- Как умерла? Когда? – я испуганно посмотрела на приятельницу.

- Умерла около полугода назад, от разрыва сердца. У нее была сильная депрессия,  и,

возможно, она переборщила с таблетками. Намеренно, или нет – мы уже не узнаем.

Друзей у нее там практически не было,  вещи были распроданы  сразу после смерти. Так

что узнать что-либо подробнее о ее жизни я  не смогла.

- Господи, какой ужас… - простонала я, закрыв глаза. –  Конечно, она  выглядела не очень,

но чтобы все было так плохо… И я ничем не смогла помочь!

   Я  заплакала.

- Ты слушай дальше! – тихо сказала Нюрка, нервно разминая сигарету. – Хозяйка дала мне

адрес кладбища, и я поехала сказать последнее прости и сделать хотя бы фото могилы,

для тебя.

- Спасибо… - выдавила я. – Для меня это действительно важно.

- Кладбище красивое, светлое, вполне ухоженное. Я нашла ее могилу -  обычный скромный

памятник,  простая гравировка.  Сразу видно, что делали за счет муниципалитета. Никаких прощальных слов, кроме даты и имени.  Вот, я сделала фотографию.

  Она протянула мне карточку. Я долго с грустью разглядывала ее, пока до меня, наконец,

не дошло…

- Что это с датами? – изумленно спросила я.

- С датами там все нормально, я разговаривала с администрацией кладбища.   Нику

похоронили 21 октября, это совершенно точно. Даже рабочие вспомнили день

похорон, и к тому же все записано  в книге, я видела своими глазами.

- Но она же прилетала ко мне 11-ого ноября! – вскричала я.

- Ты уверена, что это была она? – прошептала Нюрка с округлившимися глазами.

- Уверена. На все сто!!! Нет, это невозможно,  потому что невозможно… Это не

укладывается в голове!

- Значит, кто-то из нас сошел с ума.  Но только не я!  - Нюрка обиделась.

- Ты пойми, ее видели все мои друзья. Мы не могли так ошибиться все, не могли!

 Тут мы с ужасом посмотрели друг на друга –  даже слезы перестали течь из моих глаз.

 -  Марфа,  похоже, нам срочно надо выпить.

 -  Похоже, что да…

   Мы заказали по водке с тоником и надолго замолчали, думая каждый о своем. О чем

может думать человек, заказавший водку?

   Конечно, об одиночестве.

 

 

1999 г.