На главную

 

Каникулы на Волге

 

 

Правдивая история. 

 

 

 

Что может быть лучше летних студенческих каникул? Разве что зимние… Когда между окнами мухи уютно дремлют, а боевые вороны дохнут  от мороза, хочется теплой, уютной компании и непременно живого огня.

 В поисках такой компании  звезды завели меня  в котельную дома отдыха имени X съезда ВЛКСМ. Без понтов, было такое заведение; нынче, наверное, переименованное.  Стоял  ДО на заснеженном берегу большой реки,  сам был так себе пошиба, но студенты  весело давили  клочковатые, в разводах, подушки, баюкая в ненасытных желудках водянистое пюре… Пили-гуляли, будущее виделось смутным, но обязательно хорошим.  Зима тогда была русской, как полагается, под 35. А год шел – восемьдесят седьмой.

 

 

Никита, по прозвищу Кот-Баюн – усатый и круглоглазый -  ловко откупорил  вторую бутылку. Только теперь глазки его прояснились, а рот сложился в довольную щель. Баюн  – бывший вор, высланный за сто первую версту из Москвы, проживает  тут уже несколько лет. Когда-то, в прошлой жизни,  закончил художественное училище. До отсидок успел повращаться в столичной богеме, посему пользуется в котельной негласным авторитетом. Под бдительным оком  Баюна  поют две железных печи, благодаря которым  обитатели корпусов моют  ноги горячей водой. Все вокруг в угольной пыли, даже кот,  бывший когда-то рыжим… Кот косой – видимо, не раз получал  в лоб.

 

            Сладкий портвейн щекочет воровские ноздри райским ароматом – не сравнить с чифирем, который  варят тут же в печи из слонового чая. На кружку – пачка. От черной жидкости сводит скулы и тарахтит мотор, но на безрыбье и раком встанешь, понятно…  Когда с чаем перебои, алкаши поедают барбитураты и теофедрин, благо, жена одного из них работает в аптеке. Удивительно, что у них тут бывают жены… Но жизнь везде берет свое. Короче, котельная  всегда под кайфом, и все счастливы.  Сейчас Баюн начнет травить… И как!  Даже вероятность подцепить бытовой сифилис через общий стакан отодвинулась на второй план. Кстати, портвейн я продула в буру. Сначала хотели играть на раздевание, но это не лучшее решение в данный момент.  В карты я вечно проигрываю, потому что всегда думаю о чем-то другом. «Играем на выпивку!»

 А колдырям, похоже, так даже лучше. Живут они здесь под дамокловым мечом,  потому  смирные и ведут себя пристойнее, чем мои сокурсники.

 

 

            …Постоянных клиентов в котельной четверо. Двое при печах, посменные,  один с мастерских, и один из гаража,  механик. Прозвище – Молчун, от того, что все время хмуро молчит. А  имя хорошее – Иван…

 

            С Ванькой вышла нелепая история, совсем не та, которую я хочу вам рассказать, но просто не могу удержаться. Уж больно Баюн складно поет…

 

            Когда-то давно был у Вани друг Степан, не разлей-вода. Оба – семейные, жили хорошо, о дурном не помышляли. Может ли  помышлять о дурном  тот, у кого все складно? У каждого по мелкому дитю. И,  конечно, планов громадье, потому как молодые и еще здоровые.

            Но счастье долгим не бывает – появился человек вдруг , как черт на пружинке. Бац! – и разрушил Степанову жизнь в одночасье. Почему -  кто знает? Есть такие знаковые люди у всех, может, Бог проверяет на вшивость…

Короче,  жену у Степки  увел. Окрутилась та, как стерва,  жить к новому хахалю переехала и ребенка, понятно, забрала.  Бросился бедолага отношения выяснять, да так  от оппонента получил, что с неделю в больнице чухался. Как вышел – запил немного, понятно, тут его с работы и поперли. Все мужик потерял, за голову схватился… Убить разлучника поклялся всерьез. «Ой, Ваняяяя, друууууг, что делать?!…» - ревет слоном Степан, по полу юлит – глаза бешеные, изо рта течет… «Убьюю-ю-ю гадаааааа!!!…»

 

Ванька удерживал, как мог – остынь, вареная голова, какой из тебя убийца? Ты тупой ж, как баран, и добрый, как корова – не сможешь, а сможешь, так наследишь, в тюрягу попадешь стопроцентно. Кому от этого легче будет? Ритке? Сыну? Сын-то все же кровь родная, а ты ему отец, как никак.  Не бери грех на душу, лучше поезжай к мамане в деревню, оклемайся. Никто, кроме нее, тебя  не утешит…

«Нет. Жизнь моя кончена… Или я , или он. Или гада пришью, или…»

«Что  - или?…»

 «…сам повешусь!»

Вот они, слабые-то! Наш ответ чемберлену, б..я.

 

…Но уговорил-таки Ванька дружка своего повременить, в материнские  колени голову больную приткнуть.  А потом – как сложится.  Типа – человека убить – не забор обоссать, дело сложное, надо обдумать.  Уехал Степан, сопли утерев.

 

И пошел лучший друг Ванька, и кончил того мужика. Не сразу, конечно, девять дней готовился. Все четко сладил, ответственно, потому как был он человек хозяйственный и  умом трезвый; опять же, детективы читал и фильмы смотрел. Следы грамотно потер, да и наводок на него нет – они с трупом даже шапочно знакомы не были. Уголовка перво-наперво Степана за шкирняк, а  у того чугунное алиби -  у матери был, на виду всей деревни,  под славным городом Псковом. Так и повисло дело…

Бросился ему в ноги Степан – «по гроб тебе обязан!».  Жена  помыкалась, да и вернулась – а куда деваться? Простил ее Степан, вздрючил, правда, перед этим; повеселел, да и на новой работе вроде заладилось. Крановщик он был хороший…

 

Все бы ничего, но стал ему дух убиенного мужика сниться. Ночи не проходило, чтоб не навестил тот бедолагу,  и завсегда  в драку лез, избивал соперника почем зря… Убитый-то и впрямь экземпляром был – орел, каких мало, деловитый, крепкий. Лапы как копыта  - тренированный. Ему  бы жить, да жить, генофонд в стране поправлять. Степке далеко до него было…

Степан спать нормально перестал. Чтоб духа злого отогнать,  покрестился тайно, и спиртное нафиг бросил совсем, даже по праздникам… но ничто не помогало. Через полгода дерганный стал, нервный, не высыпался,  сам с собой заговаривался, на работе носом в стекло валился. Один раз поднимался когда в кабину, голова закрутилась так, чуть не грохнулся. А скоро и  супружеские обязанности  по ночам отрабатывать не мог… Жена косится – бабу завел?… - начались свары, скандалы. Сыну в репу как-то дал. Сын в рев, жена – со скалкой, встала в позу Геры*: «Ты что же это,  кабан окаянный, сам не свой  совсем? На ребенка свого ни за что руку поднял?!…»

Муж ейный мягкий был, да совестливый… даром что большой и синеглазый. И уж больно  Дух его умучил. Пал на колени, рассказал  жене, все как есть, поддержки искал.  А та возьми да и вякни – на порог больше не пущу твово убийцу! Да чтоб я его больше в нашем доме не видала!… Да я…

Степан вздыбился за друга, оплеуху жене закатил, а та в крик – и убегла. Недалеко, до местной ментовки. В общем, настучала баба на Ваньку…

 

Скрутили  болезного, да  отправили мошек считать в зеленое море тайги. Ну, нахлебался, сама понимаешь. Вернулся – у жены уж другая семья,  сын из пухлого малыша стал угрюмым подростком,  отца, понятно, не помнит, да еще деваха народилась,  а друган-то со своей вообще уехали от греха подальше, затерялись необъятных просторах… Ну, давай еще по одной!

 

«Угу!… -  подливаю, - только ты мне про другое рассказать обещал.»

«Да, что-то мы отвлеклись -  говорит,  - то ж  совсем другая история, блин,  да Молчун вот сидит напротив, молчит, как дохлый конь  - навеяло! Это что, у нас последняя?!…»

 

 

…Попер я как-то  в прошлом году с получки в Ржев за водкой. Дело  весной было,  уже  по всей Волге полыньи, страшно, но народная тропа не зарастает, само собой. Народ почти по голой воде, как исусы-христы, бегает, потому что душа горит. Главное – добраться до того берега, а магазин – рукой подать.  Толпа там каждый день с полверсты, и я всегда пораньше старался поспеть, чтоб хватило.

Смотрю, у точки мужики шумят, злее обычного.  Мат - столбом. Ну, думаю, московскую водовку  привезли, не иначе,  у нас тут такая фракция местного розлива, без слез не выпьешь! Однако пьем, что делать. Подошел поближе, глядь - стоит матросик. Черный бушлат замызганный, под ним тельняха видна, тоже не первой свежести, на башке бескозырка засаленная, на ней еле разобрать золотом «Стремный»; корабль, наверное.  Уши красные… Матросик пьяненький,  но белозубый, что-то за пазухой, в бабском платке, придерживает. Сначал думал – щенка продает, потом слышу:

 

-    А вот кому бабу резиновую, импортную! Задешево отдаю, за  две «белых»!…

 

Очередь стоит, мнется, глазами хлопает. Никто не хочет спиртного  лишаться за непонятную бабу. Тут и за обычную-то больше одной не дают, а то - резиновая! Но посмотреть всем хочется, конечно.

 

Матросик ту бабу не показывает, а знай покрикиват: «Классная телка! Не пожалеете! Не болеет, жрать не просит, всегда молчит!.. Исполняет любые ваши сексуальные желания!…»

-          А как же ее… это?

-          А очень просто, мужики! У нее сбоку пимпа, надуваешь – и все!

-          Что, и сиськи есть? -  дивится народ.

-          И сиськи, и все, что надо! За бугром куплена, в самой Турции! Три

дырки, как положено. Брали на всю команду, так что удовольствие гарантир-рую! Дама на лицо симпатичная,  целая, без брака.  На кой мне вам брак подсовывать? Побьете ведь, верно?

-          Побьем! – кивают мужики, – А покажь бабу-то…

-          Нет!  Говорю – турецкая. Из нежного материалу. Начнете лапать – порвете! Не зря, дед, за пазухой держу.

 

Мужики наши недоверчивые, обступили парня со всех сторон:

 

-          А ты сам, вообще, откуда?

-          Крымчак я…

-          А как к нам занесло?

-          Ураганом забросило, ёп…

 

Матросик старается выглядеть уверенным, но взор его  почему-то беспокоен.

 

И тут я на белом коне выезжаю. Взыграло во мне любопытство! Жены у меня  нет, в котельной никаких развлечений.  Бычок  об галошу затушил, подхожу  небрежно:

-     За две, говоришь? Я возьму! На те бабки, водку сам купишь, а то стоять неохота.

 

Народ ахнул.

Моряк засуетился, обрадовался, и улыбается  не фальшиво, а как-то с облегчением;  я уж в людях разбираюсь вроде, тюряга  научила. Бери, говорит, мужик – не пожалеешь! За качество головой отвечаю, во те зуб! Мне врать незачем, все  по-честному.  Деньги - товар.

Ну, свинья не выдаст – бог не съест. Решено!

 

            Вернулся я в д/о,  наших созвал.  Закрыли дверь на засов, чтоб вдруг из администрации кто не приперся…сердце так и колотится… платок развернули – а баба-то черная оказалась! Негритоска, в общем. 

Ну все и давай ржать!

            …В общем, надули мы ее, как положено,  к стенке прислонили, смотрим.  Баба ничего, и правда без брака, хоть не верил я до конца матросику, грешным делом…  Сиськи как авоськи, рот застыл буквой «о!», губы красные, белки светятся в полутьме, а руки вперед вытянуты - иди ко мне, милый! Пощупал -  не резиновая она, а из какого-то пластика, что ли, ну, типа того, из чего пляжные мячи для детей делают. И пимпа сбоку такая же, ей-ей!

 

-          Ну, кто первый? -  говорю. В шутку, в общем. – Михалыч, ты как?

-          Не, у меня жена есть… Развлекайтесь сами.

 

Миха у нас мужик строгих правил. Сидел по дурости – бухой угнал грузовик. Телка сбил… Ловить стали, так в драку полез, трех ментов исколошматил, силы был немерянной. А знаешь, какая у него жена? Не знаешь! Чудо-человек, Настенька. Из местных, кастеляншей здесь же работает.

-          Чем же чудо? – спрашиваю. 

 

Видела я ее, тетка как тетка, мелкая, коренастая, в белье резво ковыряется. Сзади коса, правда, роскошная, но она ее в  крендель сворачивает, чтоб не мешалась. Ничего особенного.

 

-     Неее…. Я сейчас тебе расскажу кое-что. Нашла она как-то у себя две вши. В нашей жизни чего только не подцепишь, особливо если с чужими наволочками целыми днями мудокаешься. В  общем, почувствовала, что у нее на затылке что-то елозит, хвать! – а там вша.  Она тут же ее раздавила, ясно дело. Испугалась, стала голову обыскивать,  и опять что-то шевелится…

 

 

…Вторую вшу Настя решила не убивать.  А посмотреть, что же все-таки за зверь такой.  Игорькова баба принесла ей из аптеки пустой пузырек из-под валерианки.  Поместила она туда эту вшу, пробкой крепко заткнула и стала наблюдать за вшивой жизнью.

Вша – махонькая, еле разглядишь, белесая, плоская. Сегменты на жопе видны, если очень присмотреться… Ползала-ползала она по дну. День, другой… А потом, понятно – существо живое – подыхать стала от голода и вообще.  Принялась эта вша в отчаяньи карабкаться на стенки пузырька, пытаясь до воздуха добраться, и стало видно, что у нее  ножки  есть, шесть штук. Ножки короткие, скользят, вша со стенки сваливается, но опять ползет упорно! Вот  вроде – плюнь да разотри, а  ведь тоже Господь сотоворил зачем-то… А прикинь, тебя бы засунули в большую стеклянную бутылку, да пробкой заткнули. Ты только закрой глаза на минуту и представь…

 В общем, вша жвалами вертит, вопит: «Ой-мама, погибаааю я, ни в чем не виноватая… Мужа моего жизни лишили, кормильца, а я беременная!!! Еды нет, воздуха нет, за ЧТО?!… Отпустите…»

Но Настена, конечно,  языка того не понимала, хотя все чувствовала. Женщина!... Пробку, ясно,  вынимать не стала, а кто бы стал?… И на четвертый день начала вша помирать мученической смертью. А перед самой кончиной, подобно тому, как выстреливает цветками умирающий кактус, усеяла дно пузырька парой десятков крохотных жемчужин-яиц – нате вам, гады! Смотрите!… Эти жемчужинки, как капельки ртути, по стеклу раскатились, а вша, бедолага, так гордо, стояком, и померла, упираясь  лапками в бок своей камеры.

Настя ревела потом долго, как  полоумная, и сквозь слезы все повторяла: «Боже, что ж я сразу ее не убила?! Не мучилась бы она, бедная, не взывала к совести человеческой… Сволочь я убогая, и все мы такие, и креста на нас нет». В церкву потом ходила, свечку ставила за упокой. Выше добродетели я в жизни не встречал!  Чудо?

 

-          Чудо…

 

-     Пузырек мы тот, с гнидами,  в печь бросили…   Тьфу, отвлекся малость. В общем, Миха отказался, и вдруг, смотрю - Молчун подходит к негритоске нашей танцующей походочкой, и ширинку на ходу расстегивает, а выражение лица – ну просто зверское!… Может, представил, что это та баба, что его уголовке сдала.  Порвет сейчас ведь заморскую игрушку нафиг, жлоб… В общем, повалил он ее мордой на стол, только я к нему рыпнулся, как вдруг раздался недовольный женский визг!

 

Кукла эта встает, неуверено так, башкой вертит, белками вращает, на Ваньку в упор как глянула – у меня аж мурашки в попу стекли! Ртом своим почавкала чуть, привела его в божеский, а не блядский вид, прищурилась, руки в бока уперла и говорит: 

 

-   Вечно вы , мужики , норовите свое достоинство засунуть в чью-нибудь задницу! Надоело! Требую уважения и соблюдения конституционных прав.

 

Молчун застыл, как подстреленный, а я за сердце схватился, кроме шуток… Помню только, Игорек матом что-то  задумчиво протянул, а у Михалыча  рот  открылся, и не закрывался долго, аж пузырь на губе  вспух, словно у младенца…

 

-    Ну что  уставились, лохи? – баба та говорит,  – Мне одежда, между прочим, нужна,  ибо замерзла я, как маугли… И чаю горячего бы неплохо. Ох, и вонища у вас тут!

 

Молчун, не говоря ни слова, подходит на деревянных ногах к стене, снимает с гвоздя свой грязный ватник и кидает его кукле. Та, глазом резиновым не моргнув, одевает, оглядывает себя – видно, что недовольна – губки поджала, смотрит укоризненно.

 

Вдруг Игорек голос подает: «Это…. Вы только не волнуйтесь, барышня! Я у жены чего-нить  попрошу, из старого шмотья…это…  Вы уж нас извините, беспорядок тут, да и грязновато... Мы народ простой, а чайку сейчас вам сварганим, не сомневайтесь. Миха, где вчерашняя пачка?»

«Дык всю счифирили вчера, память, что ль, отшибло?» -  Михалыч  отвечает. «Надо в Ржев топать по-новой,  а то в  буфете нашем дерут втридорога…»

 

 

Тут гостья говорит: «Мне поспать надобно, чтоб в себя придти! Метаморфозы, б..я.» И валится на топчан, где мы со смены отдыхаем. Как была,  в ватнике… мы ей ноги голые тряпицей прикрыли, а то глядеть неудобно… Кукла всю ночь ворочалась, бредила: «Свободу нельсону манделе! Да здравствует восьмое марта!… Янки, прочь с мадагаскара…» К утру  затихла, вроде, успокоилась, задышала мерно. Только чую – как-то не так дышит, в общем. Грудь вздымается, а лицо застыло, как черная маска. Ватник приподнял – точно! Одной из дырок своих выдыхает… И сладко так сопит этой дыркой, зараза… Не приспособилась еще, в общем!

 

На следующий день притащили ей тряпья разного бабского, на примерку. Рожу негритоска наша скривила, но куда деваться! Не голой же рассекать… В общем, подошел ей халат старый казенный, для убощиц, тапки, кофта нашлась молью потравленная, но теплая, из чистой шерсти. И стала наша кукла прям как настоящая!  Решили имя ей дать, Лизка, в память о помершей от рака двоюродной сестре Игорька.

 

-   Я вам не Лизка! – говорит эта дама полусвета, - а Эльза Блэк! Поняли, колдыри?… Впредь прошу относиться ко мне с должным почтением.

 

Короче, боевая она была поначалу-то, а потом пообтесалась, подобрела, женское начало вверх взяло. Стала Лизавета хозяйство в порядок приводить – подсобки подмела, отшкрябала, кота в тазике искупала – кот злой был, да от страха даже не шевельнулся, пока его мылом фигачили! На столе скатерть откуда-то появилась, на окнах – занавески из марли. Чашки стояли  всегда чистые, топчан простыней свежей прикрыт. Бывало, припрешься с дежурства спать – душа радуется! Сразу видно, женщина в доме.

Мужики наши стали на сборища бритыми приходить, и даже под ногтями чистились, чего отродясь не бывало.  Я, грешен, тогда одеколон в Ржеве купил первый раз по назначению!

Начала Лизка потихоньку братию отучать квасить каждый вечер, а хотя бы – сутки-трое. И, знаешь, ненавязчиво это так у нее получалось, лучше, чем у любого психотерапевта… На «колеса» сразу запрет наложила, чуть с Игорьковой женой не подралась, насилу растащили… Лизка той в волосья вцепилась, и таскает, а баба - хвать-хвать! – по лысой башке негритянки когтями скребет… За нарисованные лохмы не больно-то схватишься. Ой, умора была!  После этого Лизка в платке ходить стала. В том самом, в котором продавалась…

 

Так минула весна, лето наступило… Сидит как-то наша Нефертити, на скатерти зверей и разные тропические фрукты вышивает, а сама напевает тихонько, про саванны далекой Кении. На столе бутылка, в ней – ландыши.  Роман у них с Молчуном зацвел,  видишь ли… Гормоны!  Вот оно как обернулось. Нашел себе человек покой, да  и нам веселее. Вдруг Лизка вскрикивает – ай!… Я как раз с дневной смены прилег, задремал – пока глаза разлепил, пока встал… В общем, подхожу – а она уж не живая… Еще шипит – пшиии-и-у-у-уу… Но вся уже скукожилась, голова назад, руки упали, клубок на полу… Около кот сидит и печально так на клубок смотрит.  Палец иглой проколола, представляешь?!… Для нас это тьфу, а ей… А ведь только, можно сказать, жить начала!

 

Вечером Ванька из гаражей пришел – и остолбенел, бедняга. Утащил зазнобу в мастерские, пытался палец чем-то заклеить. Вроде получилось,  а надули – кукла и кукла. Мертвая.  Видно, душа у ней с воздухом  утекла в эфир.

Четыре дня ходил Молчун, сам не свой, даже не пил с горя – во как человека прижало!…

 

-   Дааа, блин, печальная вышла история… Только выдумал ты ее, Кот, от начала до конца. Начиная с матросика! Это все теофедрин глюкавый, не иначе…

 

Никита посмотрел исподлобья, ничего не ответил, а встал и удалился в подсобку, где лопаты для угля, ломы и разный инструмент лежит. Выносит сумку хозяйственную, тряпкой обтер, и на стол  вытряхнул… Молчун сразу встал и ушел почему-то.

Лежит передо мной кукла, черная, в рулончик скатанная. Рот застыл в немом крике «о!», как и  положено по стандарту. Баюн деловито встряхнул ее, нашел левую руку и мне протягивает: 

 

-     Во, смотри! Заплатка резиновая от камеры, аккурат на подушечке указательного пальца.  Коли без наперстка вышивать, то как раз здесь и наколешься… Фигли мне врать?

-     А я думала, что она свистнула и улетела, знаешь, есть такой анекдот классный…

 

После этих своих слов я  хихикнула, хоть и смутилась отчего-то. Но Баюн даже не улыбнулся, а помрачнел еще больше:

 

-   Да вот, не улетела… Смерть от несчастного случая. Слушай!… Хочешь – забирай! Продаю. Я б давно загнал, да Иван не дает, дорога она ему, как память. Давай, пока не видит… Ему же легче будет! От прошлого надо избавляться. Оно за ноги тянет… - вор задумчиво смотрит на свои разрисованные пальцы, потом опасливо оглядывается – нет ли Ивана поблизости.

-          А почем?

-          Как тогда – две «белых». Или три портвейна… Мне лишнего не надо.

-     На кой мне твоя кукла?… Ну, ладно. Притащу сегодня в номер для прикола. А то у наших никаких развлечений, кроме как напиться и потрахаться.  Золотая молодежь!… Завтра на горку ее возьмем. Ну, что? Денежный эквивалент подойдет?

-     Подойдет… Бери вместе с сумкой… А то как по морозу понесешь? Материал нежный, турецкий… - Баюн опускает глаза, и я не успеваю увидеть, что в них.

 

 

Много лет спустя мы -  шутники, полные задора, как и положено сотрудникам быстро развивающейся фирмы - подарили эту куклу на сорокалетие  генеральному. Лизку всю обклеили логотипами и слоганами, интимные места прикрыли, понятно. Директор, мужик с чувством юмора, и бровью не повел, а произнес речь ответную: «…Пусть сегодня нас имеют, как эту куклу, но через год-два мы отымеем весь ***-рынок!!!». В общем, так оно почти и получилось, но суть не в том…

Речь та была встречена аплодисментами, после чего банкет  продолжился чуть ли ни в семейной обстановке – подобное еще бывает у компаний, не ставших слишком большими…

Наутро директор приехал на работу с выпученными глазами… Мне предложили уволиться по собственному, я до сих пор не знаю, почему, но есть подозрения, что…   Ну, в общем, это не важно.

 

 

 

 

 2002 г.

 

 

 

 

* Гера – жена Зевса


   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом | --> Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  Белая Сова |  База |