Реклама: Установка кондиционеров: купить кондиционеры с установкой www.vashclimate.ru.

СЕБЕЖ,

Или история ушедшего тысячелетия

 

 

 

Моему роду посвящается.

 

 

 

1.

 

     "...Божию поспешествующею милостью Мы, Екатерина Вторая,

Императрица и Самодержица Всероссийская, и прочая, и прочая,

в двадцатилетнее благополучное царствование Наше  установляем и

учреждаем новый Орден; именоваться будет Орден сей Святого

Главноапостольного Князя Владимира... Право быть пожалованным сим

Орденом жалуется тем, кто не только должности на них возложенные

исправляли во всех случаях по долгу звания их, присяги и чести,

но сверх того отличившихся особливым радением в деле им вверенном, продолжительным прилежанием, искусством в порученной части... Сей Орден никогда не снимать, ибо трудами оный приобретается... "

 

     Это не я. Я здесь не причем. Черный уговорил меня вернуться, дело тут у него.

 

     Орденский крест я повесил на шею Муру, и тот гордился им необычайно на протяжении всего длинного пути, важно сидя в кожаном ошейнике. И это не было кощунством, насмешкой, просто я чувствовал, что так надо было сделать почему-то. Господь не разгневался, поскольку  до Себежа я добрался без приключений. Сотни километров одиночества, чужой музыки и раздумий - и я чуть не проскочил Иван-город; хорошо еще - черный куснул в плечо вовремя.

     На въезде в городок я затормозил, открыл окно и с любопытством высунулся. Мимо промчалась девчушка на велосипеде, зыркнула жадно на грязный бордовый "Рено" и мужика, не по погоде затянутого в черный сюртук. Машину я назвал Норой, за норовистость; всему люблю давать имена, такая уж привычка.

Бросив разгоряченную даму на обочине и взяв в одну руку - поводок, в другую - небольшой "дипломат", я неторопливо направился к центру, жадно вдыхая густой августовский воздух полудеревянного города. Кое-что в ландшафте осталось нетронутым - гордо, как фак революции, торчит посередь каменная башня церквушки. Сколько раз комиссары пытались подорвать ее, но так и не смогли снести до конца. Церкви - вещь упрямая. Можно ли снести перст Божий?

Я ухмыльнулся.  На углу купил жареных семечек и превратился в щелкунчика. Чуть дальше на улице притулилась еще одна, экс-католическая церковь. У нас все через жопу - свою разрушили, а эту превратили в православную, символику переменили, да архитектура-то выдает с головой... Еще  побродив немного по окрестностям, плюясь лузгою в кулак, я вышел к озеру, на тонкий мыс, заканчивающийся сквером на высоких берегах - по-видимому, это все, что осталось от бастионов.

     Радостный мальчик у воды вытащил  ершика и кинул чинно сидящей рядом пестрой кошечке. "Коты ершей не едят!" - мелькнула мысль. Мой и ухом не повел. А вот Александр Первый, помнится, любил себежских ершиков, ему специально поставляли их ко двору - очень уж жаловал он ершовую уху. Ерши тогда были здоровущие, глазастые, наваристые... А еще государь называл Себеж невестой без приданого. Не знаю, как насчет невесты, но девица сия столько раз  переходила из рук в руки, что девственность ее сомнительна…

     Присев на скамью, я с удовольствием принялся вспоминать историю любимого городка. В августе 1385 года в мрачном замке Крево был заключен династический союз между Польшей и Литвой – и понеслось… Впервые несчастный Себеж был сожжен Великим Князем Литовским Витовтом (в крещении Александр, мой тезка) в 1414 году, когда враг пробирался к Пскову. В 1535 году, во время малолетства Ивана Васильевича, русские войска под началом князя Шуйского заняли часть Литвы и воевода Бутурлин на возвышенном месте полуострова построил укрепленный замок, омываемый озером - только узкий перешеек соединял его с материком.

     Высокий земляной вал, имевший в окружности сто семьдесят

саженей, окружал укрепление. Здание замка было деревянное, да и

сам он  был ничтожен, но избранная местность в стратегическом

отношении представляла собой  большое удобство для защиты.

Одновременно с замком построены были в городке три церкви -

Иоанна Предтечи, Константина и Елены, и Святого Николая. При

польском владычестве замок был сооружен заново и стал аляповатым, суровым, похожим на надгробный камень, руша привычные уму стереотипы  сказочных замков. Мрачно глядел он на мир черепными дырами окон из почти ровных стен, расширяющихся к низу, подобно трапеции; над ним протыкал небо единственный фигуристый шпиль, в котором так же  были видны окошки-бойницы. В общем, минимум изящества, максимум практичности…

     Для освящения замка сюда был послан сам Архиепископ

Макарий, который город вместе с замком и нарек Иван-городом на

Себеже.

     Удачно расположенный замок  долго служил яблоком раздора

между Московским и Литовским государствами, и лишь спустя века, в 1802 году стал уездным городом Витебской губернии (1).

 

 

Жизнь в Себеже протекала, как в обычном провинциальном городке, если не считать многочисленных пожаров и наводнений.

 …1844-ый год был прозван в народе «топлым»; тогда от непрекращающихся ливней в районе Себежа был страшный неурожай, голод и, как следствие, тиф. Перешеек, соединяющий город с материком, был залит, по нему ездили на лодках. К счастью, для прокормления народа правительство выделило ссуду. Но надо было ехать покупать хлеб в Витебск и Полоцк, и потянулись лайбы через озера Нечерица и Лиско, кое-где - волоком - вверх по Свольне, в Дриссу и в главную артерию - большую реку Двину. Нелегкое это было дело, по причине мелкости речушек и межозерных проток, коими кишит псковская земля… Однако, позже судоходство было улучшено, поскольку водные пути по возможности очистили от камней, местными силами.

В 1861 году, 19 февраля, освобождение крестьян от крепостной зависимости произошло в Себеже на редкость спокойно. Труженики полей почему-то старались не принимать назначенной им в надел земли, в чем потом сильно раскаивались. Пару лет спустя грянула революция в Польше и Литве. В Себеже паны и шляхта ходили в трауре, распевали злобные гимны; началась смута, и, как водится, образовалась  банда. Начальствовал в ней граф Михаил, фамилию которого я забыл за давностью, вместе со своим братом Мечиславом. Банда почти сплошь состояла из высокородных, а посему, видно, партизаны из них вышли никудышные. В апреле русские войска быстро отыскали смутьянов в лесу; караула выставлено не было - так всех и постреляли. Другая же банда, под предводительством Феликса Корсака, намеревавшаяся прервать сообщение по Киевскому тракту, распалась, не успев толком позлодействовать, но крестьяне долго еще боялись по тому тракту  ходить...

 

В 1867 году по случаю снежной зимы и дружной оттепели перешеек был затоплен, народ дружно взялся за весла.

     1876-ой навалился всей тяжестью катаклизмов - десятого мая выпал обильный снег; почта в Себеж приезжала на санях. Листья на деревьях померзли и скрутились, в результате был сильный неурожай фруктов, но ужас состоял в померзании почти всего картофеля, главной крестьянской еды. А первого октября при десятиградусном морозе навалило снегу по колено и установилась суровая зима, без оттепелей и поблажек…

     В сентябре 1880 года дом еврея Бенки Свердлова загорелся от малости - самовара; в результате сгорели дома означенного Свердлова, доктора Серафимовича, бывшего секретаря уездного суда Кривицкого, священника Язона и многих других обывателей. Тогда был срочно создан благотворительный комитет, председателем которого выбрали меня. Но это все оказалось цветочками по сравнению с 1885 годом, когда в Себеже снова был пожар, и выгорел почти весь город. Загорание произошло от неосторожного тушения  еврейкою углей…

     В начале девяностых Себеж успешно достраивался, в центре заложили бульвар и довольно искусно вымостили главную улицу. Так мирно ползло бытие красивого русского городка, однако не  миновало его и гражданское волнение – несколько лет спустя себежане, опасаясь возвышения цен на хлеб, вздумали силой не допустить его вывоза  на лайбах из города. Губернатор обвинил во всем  городского главу Шутова, вызвал его в Витебск, да так напугал там, что, вернувшись в Себеж, Шутов застрелился.

 

 

2.

 

 

     ...Воспоминания мои неожиданно прервал громкий всхрюк.

Я встал и недоуменно огляделся. Невдалеке, аккурат у памятника Петру Первому, устремившему суровый взор на воды, что-то валялось в блаженном спокойствии. Судя по голым пяткам, это был рабочий с местной обувной фабрики.

- Вставай, скотина! - я легонько пнул человека ногой. - Отродясь здесь люди не валялись, как свиньи!

- Ыы-ы... -  недовольно промычал свиноподобный и ощерился. -

Больна-а...

     Мне вдруг стало стыдно за Отечество, и я в сердцах пнул его

еще, на это раз сильнее. Острый нос лакированного ботинка принес бедолаге неимоверные страдания, однако, несмотря на острую боль, пронзившую грудь, пьяный упорно лежал на любимом месте, лишь дернул рукою, отмахиваясь. Может, прикосновение к истории было ему приятно, или просто - тень памятника в жаркий августовский день, что так тяжек для славянского мозга... Отчего ж не лечь?...

Сволочь плебейская! Глядя на нее, я подумал: кто сейчас скажет с гордостью - я служу России?... Этот? Кто…? Оглянулся – в сквере больше никого не было, кроме семенившей невдалеке сборщицы бутылок…

Она?…

 

     "...Божию поспешествующею милостью Мы, Николай Первый,

Император и Самодержец Всероссийский, и прочая, и прочая,

объявляем всем вообще и каждому особливо сию Нашу жалованную

грамоту, что к тому склонны, чтобы тех Наших верных подданных 

и их роды награждать, повышать, и надлежащими преимуществами жаловать и в оных подтверждать, которые по всеподданейшей своей к службе Нашей ревности Нам и Государству Нашему отменные пред прочими услуги и верность показывают..."

 

     …Дед (2)  мой поступил учеником маркшейдера на Нерчинские заводы в 1753 году, и проработал на этом славном поприще более шестидесяти лет, постоянно повышаясь в звании за усердие и смышленость, дважды был награжден орденами, в том числе - Святого Князя Владимира; дослужился до Обер-Берг-Гауптмана 4-ого класса и с достоинством удалился на покой в 1815 году…

 

"...И всегда к службе нашей оказывал усердие и ревность; но

на Дворянское достоинство Диплома и Герба пожаловано ему не было.

То мы в воздаяние ревностных его  заслуг, тако ж и по Нашей 

Императорской склонности к щедротам, которую мы для награждения

добродетелей ко всем нашим подданным имеем, и дарованной нам от

Всемогущего Бога Самодержавной Власти, Всемилостивейше помянутого Нашего верноподданного Обер-Берг-Гауптмнана 4-ого класса Павла Томилова в Дворянство возводим, постановляем и жалуем, чтоб ему и потомству его по нисходящей линии в вечные времена всеми теми вольностями, честию и преимуществом пользоваться, которыми и другие Нашей Российской империи Дворяне пользуются..."

 

     Присев на корточки, я заглянул гегемону в лицо. Тот не шелохнулся, впав в зазеркалье. Я вновь толкнул его, на этот раз в плечо, еле сдерживаясь. Гнусная рожа с потусторонним взором оскорбительно валялась у ног великого Государя… "…Куда смотрит городовой? Шкуру спущу!…" - пронзила дурацкая мысль. Подошедшая сборщица с укоризной глянула на меня, и отечески - на землячка.

Наконец, однако, пьяница сел, мотая головой. Я был докучающей силой, следовало сменить место, инстинкт самосохранения настойчиво звал его убраться куда-нибудь подальше. Кот, натягивая шлейку, выгнулся, пошел дыбом весь – ненавидел запах алкоголя. Будь у него глаза - горели бы дьявольским огнем -  я с трудом удерживал зверя, чтоб не оцарапал свинорылого, конфликты с местными властями не входили в мои планы.

- А знаешь ли, свиное твое рыло… - гневно начал я, но тут

человек напрягся, пытаясь мироощутиться, послышался утробный звук - алкаша вывернуло желтоватой жижей прямо на постамент. Одновременно, видимо, от натуги, он обоссался.

-          Ох, облегчился, сердешный!... - всплеснула руками доброхотка и быстро удалилась, напоровшись на мой взгляд, сопровождаемая печальным перезвоном добычи в сумке. Мирно вплетаясь в эту музыку, шелестела листва сквера, жизнь катилась неспешно, своим чередом, уже по непонятным мне законам.

Зачем я все это?… Возмущаюсь? Ведь так и должно, видимо, быть…

Не возмущается же Господь, не поразил он ничтожного карающей молнией, спит себе на небесах, разомлел от жары…

 

    

 

     Бросив пьяницу, я вернулся к Норе угрюмым и направил ее бег в сторону Залосемья. На  обочине истово машут и приплясывают двое подростков, просят подвезти, загуляли в городе. Интересно, помнят ли они о своем прошлом, есть ли оно у них?... Нора подъехала ближе - теперь видно, что оба пьяны. Лица расплывчатые, что-то кричат, барабаня в стекло. Кот сложил уши мотыльком - решаю не подвозить.

 

     Залосемье, как лекарство, встретило мягкой улыбкой пейзажа.

Не зря здесь стоял мой дом; я всегда был эстетом. Конечно, вокруг

многое изменилось, но истинную красоту годы не портят. Кто это

сказал?...

     Я заехал на зеленый взлобок, откуда хорошо было видно

живописно расположившуюся вдоль озерца деревню; вылез из Норы и, полюбовавшись немного, стал спускаться по вьющейся узкой дорожке, держа путь на аккуратные ряды домиков и дач. Кот сидел на плече, жадно вслушиваясь в незнакомый ветер. У самой деревни путь нам преградила корова. Она долго смотрела на нас, задумчиво жуя о чем-то, ляпнула ответ на землю и побрела дальше, взмахивая хвостом - солнце умерило жар, вампиры  оживились. Корова спешила домой, чуть не скребя выменем по грунтовке. Безрогая хорошо знала, кто она, зачем и куда идет, а вот относительно себя я пребывал в сомнениях... Дельце-то вроде - всего ничего, но каков путь! Пригладив усы, я хозяйским взглядом окинул местность… вот она, старая церковь, а рядом - ухоженное кладбище, на котором покоятся все мои близкие… 

Затем мысленно поклонился печальному месту и поздоровался -

Господи, сколько же я не был здесь!…

     Мы подошли к почерневшей, но вполне ладной церковушке.

Думаю, ее перестраивали еще пару раз за столетие, однако

первоначальный вид соблюли, слава Богу.

 

     ...Приход Залосемский присоединился к православию из унии в

1839 году. Прихожане тогда крестились справа налево и не брили

бороды, оттого выглядели дико, дремуче, как подобает язычникам. При

переходе на православие влился в него и сам священник Николай

Фиалковский, родной брат известного католического Митрополита.

После него, кажется, священником был Кудрявцев, вызванный из

Псковской губернии, затем кто-то из Смоленска; и, наконец, мой

любимец отец Ульский. При нем мною было пожертвовано в церковь: бронзовое паникадило на двадцать четыре свечи, а так же лампада того же металла, привезенная  из Парижа, которую повесили над иконой Тайной Вечери.

     Интересно, сохранились ли дары? Я сунулся было  в дверку, 

но та оказалась закрыта. Перерыв на обед? Священник пьян? Сверху

кто-то каркнул, послышался шорох крыльев и все стихло. Ты ли,

черный вражина?... Кот навострился, задергал вибриссами - ОН!!!

     Значит, мы на верном пути. Я погладил черную с проседью голову, успокаивая Мура.

 

     В вечернем воздухе хорошо слышно, как хозяйки протяжно

выкликают своих кормилиц - умные пожилые пеструхи сами тянутся

отовсюду, молодых гонит пастух, постреливая длинным бичом.

Выстрелы далеко слышны, и я вздрагиваю и втягиваю голову в

плечи. Не люблю стрельбу...  Мда, коров здесь сейчас раз-два, и обчелся, маета с ними, местные предпочитают коз. И вообще, кругом многое изменилось, однако воздух почти такой же, как и тогда, я шумно вдыхаю его... задерживаю дыхание и стучусь в крайнюю избу.

- Извините... Я ищу дом Томиловых...

 

 

- Томилов? Ах ты, Господи! -  всплескивает руками старушка и

тянет меня к дому соседки. - Прасковья! Смотри - барин приехал!

- угрюмая старуха с морщинистым лицом бросает копаться в грядке

и кланяется мне в пояс. Потом выходит за калитку, вытирая руки

о подол.

     Странно... Они не могут знать! Мистика какая-то...

 

- Я побегу, Анисимовне кликну! Радость-то какая! - первая из старушек, что помоложе, одевает чистый платок и семенит вдоль домишек. По дороге она стучит почти в каждую калитку - барин приехал. Большинство домов стали дачами приезжих, но все же было еще, куда стучать, было…

 

Я прошу показать имение. Впрочем, я уже знаю, что  предстанет моему взору, однако настаиваю отвести, так как смутно помню его расположение, окрестности изрядно изменились. Проводить вызвался старик лет семидесяти пяти, с единственным зубом во рту, из тех немногих, кто еще помнит мою фамилию. Живет с прибившейся кошкой и козой, дочери же, по обыкновению, разлетелись - одна сгинула с концами в  Прибалтике, вторая ныне во Пскове -  младшенькая, раз в месяц навещает... Говоря о ней, дед расплывается в нежной улыбке, светится всеми восковыми морщинками на щеках.

     Мы вышли за околицу, наслаждаясь попутно ясным вечером. Несколько старушек из собравшихся какое-то время провожали нас, потом растаяли незаметно, за разговорами. Со стариком же шли молча. Вскоре показалось неубранное поле, в сплетениях трав угадывались развалины каких-то квадратных строений. Сердце екнуло, но замечание провожатого, "А... То старые коровники!" вновь опустило его на место. Черт! Я и забыл совсем. Наши коровники - они были именно здесь. Строили их на совесть, до сих пор кладки видны.

- Нам налево?

- Да.

     Старик углубляется в заросли одичалого фруктового сада,

смешанного с порослью орешника и молодых тополей. Только примесь

невероятно толстых лип в этом разномастном лесу, выстроенных в две шеренги, выдала присутствие руки человеческой. Где-то здесь...  Я рыщу, словно спаниель, уткнувшись носом в землю, и внезапно натыкаюсь на дуб - вот оно! - дубовый круг, он был аккурат перед домом. Я даже не знаю, кто высадил его, дубы в четыре обхвата мрачно встречали завоевателей  еще в пятнадцатом веке. Мой отец как-то рассказал мне  легенду от том, как во время  вторжения на землю русскую  литвины, прочесывая здешний лес, набрели на  дом старухи-отшельницы,  живущей в одиночестве с вороном.  Рыцарь поганый, имени которого история не сохранила, капитан отряда, после бесполезного во всех отношениях допроса велел выколоть ей  глаза. Солдаты сожрали и выпили все, что нашли в старухиных закромах, и через день ушли восвояси, бросив несчастную на милость неба. Их долго сопровождал громадный черный ворон, перелетая с ветки на ветку, и это было недобрым знаком. Капитан приказал арбалетчикам убить птицу, но, говорят, ни одна стрела так и не настигла немого свидетеля злодеяния. Только когда воины вышли на открытое место, ворон, ставши уязвимой целью, оставил их в покое. Часом позже разразилась бурная гроза, заставив суеверных врагов шептать молитвы, и каждый из них внутренне жалел о содеянном над беззащитной старухой, но жизнь не повернешь вспять…

     Неспокойный король Сигизмунд Третий, завоевав в 1611 году Смоленск, также присоединил к Польше города Невель и Себеж. В то время мое имение называлось Нораво и принадлежало московскому боярину Шевяго (3).     Теперь фундамент  роскошного дома, густо поросший терном и кустами шиповника, со стороны почти не был виден. Если б не дед, я бы сутки проплутал в зарослях, полных вечерними инсектами, жужжащими гимн уходящему солнцу.

     Поставив "дипломат" на землю, я долго стоял над развалинами, засунув руки в карманы сюртука. Старик почтительно молчал, стоя чуть позади. Было слышно, как тяжело работают его легкие - еще года два от силы протянет,  мужчины сейчас долго не живут...

- Немцы разрушили?

- Та не-е... Немцы здеся ничего не тронули! Наши все растащили. Приют тут был, для сирот, потом коммуналка, а потом и вовсе на бревна раздербанили. Вона, у старой школы до сих пор лежат, гниют. Якобы для ремонта, итить...

Сердце на мгновение сжимается,  уводя память в глубокое

прошлое, ноги предательски слабеют, я сажусь на останки дома; дед понимающе пристраивается поодаль, вытаскивает папиросу и долго мнет в жестких пальцах... Выглядит он совершенно так же, как и все залосемские деды моей прошлой жизни, а жизнь здешнюю я помню почти так же хорошо, как прочитанную вчера книгу…

 

 

3.

 

 

В 1881 году, когда  в Залосемье уже была восстановлена мельница, сгорела и выстроена вновь корчма, я  переехал жить в купленное  имение. В три последующих года мною было посажено здесь без малого две тысячи яблонь и груш, из которых триста стащили радивые крестьяне... В одну из этих зим с треском сгорело здание народного училища, подожженное по неосторожности еврейкой, и решено было основать Залосемское ссудо-сберегательное Товарищество, для подобных случаев.

В сентябре 1884 года под моим руководством открылась сельскохозяйственная выставка, располагающая двенадцатью премиями, назначенными Министерством Государственных Имуществ, двенадцатью премиями, назначенными мной, и по одной премии от помещиков Чуйкевича, Бениславского и Медунецкого, и двенадцатью похвальными листами от Витебского общества сельских хозяйств. Распорядительный

комитет состоял из непременных членов - вашего покорного слуги,

Кашенецкого волостного старшины, Цихомицкого сельского старосты

и пяти или шести членов различных обществ;  экспертами выступали

представители дворянства - граф Вельгорский, Чуйкевич, Серебрянников, Мазальский, Карпов и прочие. Всего было выставлено более ста различных экспонатов. 

Этой же осенью вновь сгорела корчма...

В 1885 году, в мае, мы устроили выставку корзин и плетений из

прутьев, выкопали верхний пруд, насыпали курган для семейного

кладбища и построили настоящий фонтан. Через год, весною, решено

было открыть лечебницу для приходящих, на которую Залосемское

Товарищество ассигновало сто шестьдесят рублей в год, да еще на ветеринара с лекарствами - шестьдесят рубликов.

1886 год поразил всех необыкновенной весной... Видели ли

вы когда-нибудь, чтобы  уже 15 марта запели жаворонки, 28-ого - появились жуки и начали вовсю спариваться лягушки? Мой садовник застрелил из "Монтекристо" в пруду щуку в тринадцать фунтов; 30-ого пчелы пошли в поля, 31-ого - появились бабочки и зазеленела рожь...

Напоследок, в конце апреля, наш церковный староста получил медаль из рук самого Витебского Архиерея.

В июне работающие в Залосемье староверы сообщили, что в

соседнем уезде помер старовер Ландыш ста двенадцати лет от роду,

имевший двух сыновей, шестерых  дочерей, десять внуков и

пятнадцать правнуков, но живущий один, в лесу. Почувствовав же

приближение смерти, призвал к себе своих детей, назначив

сыновьям по сорок десятин, а дочерям - по десять, повернулся на

бок и умер.

В тот год многие из моих себежских знакомцев поумирали:

шляхтич Корвецкий; богатая вдова, жительница имения Рыково,

прожившая, однако, сто пятнадцать лет; летом  в Мухаминском

озере утонул Матвей Константинов, сидевший несколько раз за

кражи в остроге. Выйдя из бани в сильном подпитии, мужчина вздумал переплыть озеро... Труп его всплыл через три с половиной недели непорченым. Возможно, это свойство воды в озере, где по каким-то причинам не происходит процесс гниения. В сентябре застрелился судебный пристав окружного суда Стасенко, приревновавший свою жену. Месяц спустя сошел с ума воинский начальник Княжин, влюбившись в еврейку-папиросницу... Зимой, аккурат перед праздниками, сгорел дом с амбаром Дубровского священника, и постройка Могилянского священника. Огонь всюду сопровождает нашу жизнь, нет от него спасения никому, даже служителям Господа…

В апреле 1887 года мною было отослано в подарок настоятелю

Себежского костела ксендзу Крону - десять серебряных тополей,

десять лип и пять ясеней. В этот же месяц зашел ко мне на чай наш

священник отец Ульский, только что получивший скуфью, с двумя

дочерьми и зятем.

11 июля выгорел почти весь Невель. Поговаривают, опять не

обошлось без еврейки. Себеж послал туда двести рублей и семьдесят пять килограммов хлеба. Неделей позже сыскной  похоронил удавившегося дегтяря за Стеймацкими могилками; стеймаковские крестьяне приходили с прошением – прикажи, батюшка, сыскному выкопать удавленника-самоубивца, и убрать его  подальше с глаз людских!

В августе на Залосемском погосте было открыто новое, четвертое

кладбище - народ уже просто некуда класть. В Дриссенском урочище

бешенный волк искусал семь человек и восемьдесят голов скота, из

них - одна шестнадцатилетняя девушка. Несколько штук  взбесилось.  Приехавший тогда ко мне Ладинский священник утешил рассказом, как несколько лет назад в одном имении волк искусал столько народу, что пришлось строить больницу аж на двести мест...

Через год, в начале осени, была у меня комиссия из волости по учету лошадей. Отбирали в обоз, артиллерию  и на всякие другие нужды государства. В сентябре я нанес ответный визит со своим котом папаше Ульскому. Кот вел себя благопристойно, лишь нагадил под яблоней в саду.

В апреле исповедовался и причащался за ранней обедней. Опять наведался Ульский. Что-то зачастил. Вторая дочка  на выданье, а у меня сын неженатый... За чаем гость долго жаловался на псаломщика Златковского, который ночью тайно выкопал и пересадил в своей сад его яблоню (уж не ту ли, что мой кот грешным делом пометил?…), а давеча упер из церкви пожертвования, Бог его покарает, обязательно. Я обещал посодействовать в поимке наглеца с поличным, если святой отец придумает план.

Весной 1890 года приключился вопиющий случай - два молодых крестьянина из деревни Соколково ни за что поколотили чужого священника, заехавшего в корчму по случаю бездорожицы - покормить лошадей и передохнуть. Совсем народ бесстыжий стал, утратили напрочь почтение к вере и Богу. Как бы в подтверждение моих невеселых мыслей, буквально через неделю у нового фельдшера стащили два образа в серебряных ризах.

Вся Русь - сплошное ворье!

В этот же год помер бездетным городской голова, бывший зять богатого Себежского купца Селючина. С чего преставился, я так и не узнал; может, власть придавила…

В начале мая погода установилась на редкость хорошая, и для

развития в народе силы и проворности я устроил состязания. Мною были назначены  премии самым ловким, заслуженную награду получили:  вытянувший пружинный безмен на двести двадцать восемь фунтов - Антон Васильев, деревня Выселки, и на двести двадцать - мужик из деревни Скрыпань. Перепрыгнул барьер в аршин и семь вершков только Иван Викеньтьев, деревня Мухалкино. Из четырнадцати состоявшихся 100 саженей пробежали за 35 секунд Михаил Яковлев из деревни Скрыпань и Филин Марков из деревни Горка.  Иван Викеньтьев из Мухалкино бросил камень на 42 сажени, его земляк Кондратий Прокофьев - промахнулся и зашиб насмерть оказавшуюся неподалеку козу. Хозяйке блудливой козы возмещен ущерб.   

К присутствующему на состязании становому приставу явился

посыльный  с извещением, что на ярмарке опять зарезали человека.

Пристав нахмурился - лень ему было ехать на разборки - не проходит и недели, чтобы кто-нибудь не прикончили. Русским смерть - забава...

Наконец-то назначен городской голова, взамен помершего. Удостоился русский  купец Гавриил Шутов; избран двадцатью тремя голосами, против тринадцати конкурента, помещика Павловича. 

 

 

4.

 

 

     В начале июня 1890 огромный ворон без видимых причин напал на моего

кота и изрядно потрепал его -  выклевал оба глаза в страшной драке и сумел избегнуть возмездия. Кот долго болел, но оклемался и везде потом нюхом искал своего врага, да и я выходил с ружьем не раз, однако сволочь ворон был сметливый, не попадался... Я назначил награду в пятьдесят рублей тому, кто притащит живого или мертвого обидчика. В результате побито было почти все  поголовье ворон в имении, двор доверху завален птичьими трупами (трудолюбивые крестьяне не брезговали даже галками), но кот так и не нашел среди них ЕГО. "Ну, не судьба, Мур!" - сказал я, а кот заплакал... Я тогда очень переживал, а чем поможешь?

В этом же месяце был я на похоронах Белинского, зятя нашего

священника, помер он от чахотки... От нее тогда не лечили, это сейчас, слава Богу, научились кой-чему. Сколько славных людей умерло тогда от невежества. Схоронили его у нас, близ церкви, жена осталась беременная... 17 июня была жуткая гроза: в Залосемье сломало две яблони, в Людвинове - старую липу, а в Дубравихе убило девушку, а другую ослепило и лишило употребления ног, причем она совершенно почернела. Вызванный доктор только руками развел и матюкнулся. 

     Несмотря на обилие смертей, места для жизни здесь преотличные. В начале июля был у меня урядник Марулевский, из местных, разговорился за стопкой, оказалось, что мать его умерла в восемьдесят пять лет, отец - в сто два, отец отца - в сто тридцать, стопятилетняя тетка продолжает работать и пасет гусей. Правильное было время - меланхольные быстро помирали, а уж те, кто жили - жили долго, и в этом есть знак...

Был на поминальном обеде у отца Ульского. Рассказывал он,

что во время проливного дождя, когда утопла в канаве, переходя

через мост, его работница Акулина из  Соколково -  вымыло близ корчмы скелет человека громадного роста, и на голове у него был полувенец, свитый из проволоки красной меди. Третье кладбище, открытое Ульским, как оказалось, уже находится поверх какого-то древнего кладбища, о котором не слыхивали даже замшелые старики. Я припомнил, как на одном из моих дворов, при вырытии ямы для столба так же нашли скелет,  на руке которого был браслет из свернутой красной меди проволоки. Ульский и я пожалели, что не стали трогать останки. Видно, стоило в столицу отвезти, профессорам показать, да поздно уже, скелеты те сгинули.

В августе гостевал у меня Виктор Бошняк, доктор химии  Московского Университета, потомок хозяев Златоустовских заводов, владелец двух участков по двадцать тысяч десятин удельной земли в Костромской губернии. Имеет дом в Париже и виллу в Швейцарии, но и тратит много из двухсот тысяч рублей дохода на благотворительность. Посплетничали о разном, до зари, как всегда, заодно обсудили безнравственное поведение известного помещика Шешбеля и его семейки, где почти все дети жили не расписанными с низшим сословием, что само по себе было весьма оскорбительно…  Шешбель за распутную жизнь лишился места Мирового судьи, и детям не дал образования - яблочки-то недалеко катятся…

В ноябре я заехал в гости к бывшему себежскому судье  Лубкину.

Доктора запретили ему работать ввиду малокровия, и глава семейства лишился престижной работы, да и в долги впал, а у него трое сыновей, старший, кстати, мой крестник. И вот этот самый судья получает вдруг извещение, что дядя его, с которым он не в ладах, отставной инженерный генерал, играя где-то в винта, с криком "Шлем, большой шлем!.." упал и умер, не оставив и строчки про наследство; и потому состояние его тысяч в сто пятьдесят перешло к обалдевшему Лубкину. Судья купил себе небольшое имение на берегу Двины и ходит молиться за дядьку-игруна каждую неделю.

Лубкин, знавший все городские сплетни, поведал так же печальную историю про гимназиста, который  в отчаяньи, что получил двойку - говорят, несправедливо - кинулся в Двину с моста и утоп. Учитель греческого языка, латыш, поставивший  означенную двойку, повесился со страха.

 

В середине декабря в Залосемье приехал второй мой сын, Леонид, отбыв трехлетнюю воинскую повинность, и вступил в управление Залосемьем.

Этой же зимой Мур исхитрился подкараулить у погоста проклятого ворона и напал на него, но неуспешно, из-за слепоты. Вернулся очень печальный, целый день ничего не ел, несмотря на уговоры. Безумно жаль котована, но птица оказалась с недетским умом и злобностью – и тут стал думать я, что это и не ворон вовсе, а исчадие, темная сила, посланная мне за какой-то грех. На всякий случай утром следующего дня пошел исповедовался, но чувства уверенности мне это не прибавило…

 

Однажды, в феврале 91-ого, заночевал у меня монах Андреевско-

Афонского монастыря отец Серафим, уроженец деревни Лаптево, Каменецкой волости, в миру - Степан Павлов. Имел сын сына женатого и замужнюю дочь, осевших зажиточно в Себеже. Сам он постригся, четыре года как, и теперь состоял церковным старостой. В знаменитом монастыре, основанном в 1851 году, в ту пору находилось тридцать малограмотных  иеромонахов и до трехсот пятидесяти монахов и послушников. Ему принадлежали четыре подворья - в Константинополе, Одессе, Ростове на Дону и Санкт-Петербурге; последнее состояло из шестидесяти келий.  Было у монастыря и свое судно, на котором они привозили к себе на Афон провизию из Ростова. Монахи едят - будь здоров, но и производят полезное - в декабре ими было продано двадцать два пуда свечей, тогда как в Себежском соборе  продают лишь пятнадцать пудов, а наша Залосемская церква - так вообще три. Интересный попался монах - приятно болтали с ним всю ночь о нуждах российских…

Весной постройку Залосемской сельской лечебницы, под которую я дал безвозмездно целую десятину, после долгих уговоров на себя помещик Павлович.

18 марта, в два часа полполудня, застрелился видный

себежский помещик Казимир Медунецкий. В молодости он, говорят,

был на каторге за что-то, но толком никто ничего не знает. При

возвращении женился на богатой красавице, получил огромное

состояние и вроде бы остепенился. Другой бы жил да радовался, а

Казимир впал в меланхолию…  Поговаривают, оклеветали его, да и с женой поссорился.  Я думаю, он был хороший, честный человек, хотя

непостоянный и увлекающийся. Мир праху его... 

 

Через три дня схоронили младшую дочь мою, Домнику, в Залосемье, в церковной ограде.

     Каюсь, впал я в мрачное состояние духа. Много размышлял о смерти, о судьбах людских. Именно тем летом и пришла мысль, что ворон и кот были кем-то в прошлых жизнях, и не поделили многого; не могут решить дело миром, значит, осталось одно – кто-то должен умереть, тогда и второй успокоится. Иначе будут искать друг друга веками, во всех следующих жизнях, и не дадут покоя ни своим душам, ни чужим… Долго я размышлял обо всем этом и понял, что других объяснений нет, а как понял - стало не по себе... Значит, Мур задолжал что-то врагу, но он был моим любимцем, и жаль мне было его, а вовсе не птицу. Я уж и сам изводился, словно напали не на черного, а на самого меня… Садовнику было строго наказано приглядывать за котом на нашем дворе, и палить во все, что напоминает ворону…

 

В июле похоронили повесившегося Залосемского помещика

Александра Златковского. За неделю до этого, на ярмарке в

Липнягах, он украл пожертвованный в церковь холст, и был уличен в

этом. Оставил жену и семь человек детей. Теперь детей его примут

в учебные заведения за казенный счет, так что смерть его - есть

благодеяние для них.

Вообще, в то время у нас была какая-то мания на самоубийства, словно черная туча навалилась. Летом застрелился сын одного помещика, страдающий меланхолией, и повесилась молоденькая девушка, оттого, что на ярмарке у нее разорвали пальто... Черное крыло мании коснулось и  духовенства - так же повесились двое действующих священников и еще один бывший приходской. Моя крестница, дочь священника, Анна Накапович, отравилась.

     Не много ли я о смерти?... А что делать, если мрут. Люди

стали далеки от Бога, и он карает их, лишает разума и жизни.

Каждый выбирает себе самый легкий путь на небеса; что двигает

людьми в такой момент? Я часто пытался представить, но вот не

получалось. Видно, гнилые все это были роды... У гнилого человека не должно быть детей!

 

В августе 1892 года я покинул имение и уехал на постоянное

жительство в Санкт-Петербург, забрав с собой слепого кота. Кот,

так и не сумев отомстить, вовсю упирался и даже спрятался, но

отыскали с легавой, одели в ошейник и силком увезли.

5 февраля я, потомственный дворянин Александр Николаевич

Томилов, и со мною же: Инженер Николай Иосифович Бартошевский и Инженер Александр Александрович Лешерн фон Герцфельд написали прошение об исходотайствовании у российского Правительства дарования нам концессии на постройку ширококолейной железной дороги от Санкт-Петербурга, через города Вологду и Вятку, до Перьми... 

     Концессию дали, и я вынужден был часто отлучаться по делам; Мур же в мое отсутствие совсем пал духом, не пил, не ел, и декабре следующего года умер.

 

 

5.

 

 

 

...Усилием воли выплыл из прошлого, встал, огляделся с тоской. В косых лучах умирающего светила было ясно видно, что липы изрядно потравлены, и дубы местами пытались пилить, да видно, зубы обломали... Кот лазил где-то рядом в зарослях, метил территорию, вынюхивал знакомое. Старик докурил папиросу - что, барин, пойдем-ка уже в дом, ужинать? Чай, проголодались? Чем богаты... Я согласно кивнул. Мы пошли обратно, сверху опять каркнуло, котофей моментом выскочил из кустов и взлетел на липу, но было поздно - ворон, тяжко взмахивая крыльями, ушел в глубину старой аллеи... Кот долго трясся и фыркал от негодования, тщетно вглядываясь пустыми глазницами в густоту ветвей.

 

Мы вышли из леса, стало чуть посветлее. На поле я резко распрощался со стариком, сказав, что немного задержусь, посмотрю окрестности, пока еще видно - это Мур вдруг заерзал на плече, предупреждая. Я осторожно, хоронясь за деревьями, обошел деревню сзади и увидел милицейскую «волгу» с мигалкой и двух служителей закона, стоявших у Норы. Вокруг уже столпились старухи, щеря беззубые рты. Достали меня-таки... Машину я угнал в Петербурге, сегодня ранним утром. Теперь они ищут угонщика, но ни одна из старух не выдаст своего хозяина.

Улыбнувшись, я развернулся и быстро зашагал к Залосемскому погосту.  Найдя надгробье поудобнее, положил на него "дипломат"; замки щелкнули, обнаружив под собою голенище от старого валенка. Я осторожно вынул из него  изящный пистолет, сработанный  французами, с капсюльным замком, и погладил длинный граненый ствол. Пистолет уже был заряжен единственной пулей, права на промах у меня не оставалось…

На кладбище у церкви было тихо и покойно, как и должно быть.

Только стая ворон, завидев меня, загалдела в ветвях. Они уже устраивались на ночь, со стервозным покаркиванием отбивая друг  у друга места получше…

Неожиданно птицы разом смолкли, словно им паклей заткнули клювы, я нервно огляделся – и вовремя! - с купола церкви быстро и молча летела к нам черная смерть в виде громадного ворона. Он несся прямо на кота, выставив бронебойный клюв, величиной с хороший нож. Кррааааааа!!!! Я стал целится в черное трепыхающееся пятно, плохо различимое против низкого солнца. Ворон на мгновение завис над нами, расправив грешные крылья, перед броском  вниз - и тут я нажал спуск, целясь в одно из них. Убивать я его права не имел, но вот сравнять шансы противников желал откровенно. От страшного грохота воронье с воплями взвилось над своей ночлежкой, да и люди на том конце деревни, вероятно услышали. Я вспомнил про милицию - "Мур, у нас мало времени..."

Теперь противники стали равны по ловкости - разъяренный слепой

кот и не менее разъяренный нелетающий ворон. Они начали кружится

без звука, впитывая ненависть друг друга, выжидая удобный момент...

Старуха-ворон был неутолен, он жаждал справедливого мщения, солдат-кот не считал себя виновным и тоже мечтал о мести; все мы - жертвы переселения душ и когда-то платим за ошибки других...

Ворон вдруг сделал выпад и изо всех сил клюнул его в грудь, но попал аккурат в орденский крест, который глухо звякнул. Я отошел, не став мешать вековому спору. В душе я молился за кота, которого считал невиновным за давностью лет.

 

Через несколько минут Мур, помявкивая от боли, догнал меня и

потерся победно о штаны окровавленной мордой. Я вытащил платок, вытер ему усы и лоб; опасных ран почти не было, это обильно чернела кровь птицы... Спор был решен. Мы завернули к кургану, на котором покоилось семейное кладбище, несколько секунд постояли у высокого, слегка покосившегося памятника с надписью "Александр Николаевич Томилов, 1821- 18…". Дата смерти затерлась временем, но ниже явственно виднелось: "Feci quod potui, faciant meoliora potentes (4)".

Нагнувшись, я положил пистолет на надгробие, кот вспрыгнул мне на плечо, и мы пошли прочь от деревни, все дальше, дальше, пока не растворились в сумеречном тумане, словно нас и не было.

 

 

 

 

КОММЕНТАРИИ:

-------------------------------------------------------

 

(1) - В 1536 году войска Сигизмунда Первого напали на Себеж, но были после жестоких боев отброшены с большим уроном. Дело происходило зимой, лед на озере проломился и множество литвинов сгинуло тогда в полыньях. По этому радостному случаю правительница Елена велела  построить в Себеже церковь во имя Святой Троицы.

     По договору 1737 года Себеж остался за Россией. Только

сограждане расслабились, как в 1562 году подлые литовцы опять

напали на Себеж, захватили его и сожгли злосчастный замок.

Однако спустя восемь лет по новому договору город опять был предоставлен России. Когда Стефан Баторий завоевал Полоцкую землю, Себеж достался ему, но в 1582 году вновь возвращен русским. В 1634 году по договору, заключенному с Псковским наместником Федором Шереметьевым, Себеж перешел к Литве. Через пятнадцать лет он был отдан в личное владение литовскому гетману князю Радзевичу. В общем, городок жил нескучно…

     В 1657 году упорные русичи снова завладели потрепанным Себежем и опять же возвратили его Литве в 1678 году. Во время шведской войны, начиная  с 1705 года, жил в Себеже Петр Великий - это по его приказу на холме были вырыты оборонительные рвы… 

Бегай, не бегай, а конец один – быть городу русским! В 1772 году по первому разделу Польши Себеж наконец был присоединен к России и стал называться уездным городом Полоцкой, а в 1802 году - Витебской губернии.

В суровом 1812-ом Себеж сыграл немаловажную роль, как

стратегический пункт в войне с Наполеоном. Генерал граф

Витгенштейн на высотах перед городком соорудил укрепления, сделав

его центральным пунктом  воспрепятствования французам, ползущим

на Псков и Петербург.

 

---------------------

 

(2) - Дед поступил учеником маркшейдера на Нерчинские заводы в 1753 году, через пять лет стал Унтер-Шихтмейстером, еще через пять был послан в Санктпетербург, где постоянно повышался в звании, и вскоре был назначен управителем на Дучерском заводе, на котором в 1766 году воплотил в жизнь свое первое ноу-хау - заменил конные машины водяными, и сие новшество было внедрено во всех Нерчинских заводах. После 1771 года славного предка направили приводить в порядок и более прибыточное казне состояние Шилкинский завод. В итоге осенью 1786 года за заслуги перед Отечеством наградой ему стал орден Святого Князя Владимира 4-ой степени. В 1787 году при поступлении Нерчинских заводов в ведомство Царского кабинета, деда определили в Нерчинскую горную экспедицию на место Советника; в последующие годы был послан в Иркутское и Селенгинское ведомства по заготовлению провианта для Нерчинских заводов, в чем изрядно преуспел, сэкономив много тысяч царской казне. В 1798-ом деда определили Командиром на Юговские заводы, год спустя - в Банковые Богословские, начальником... В 1806-ом пожалован  орденом Святой Анны 2-ой степени, в том же году определен Пермским Берг-Инспектором, а в 1811 пожалован Обер-Берг-Гауптманом четвертого класса и проработал успешно в этом звании вплоть до 1815 года...

 

--------------------------

 

(3) -  Король отдал имение Самуилу Корсаку, а затем в потомственное владение своему сыну Матвею.  Матвей, в свою очередь, продал его Георгию  Глазко, который построил три церкви - в Залосемье, Липняках и Барсуках. В 1797 году Глазко продал  имение, в числе других, Ефиму Маковецкому и  Игнатию  Де Липпе-Липецкому.

     В 1816 году Залосемье досталось двум сыновьям Ефима - Иосифу и Иохиму, а через два года его купила с публичного торга вдова поручика Александра Бурцева за семь тысяч с лишком рублей. В 1886 году она подарила купленное имение дочери своей, Марии Бурцевой, которая и  продала мне его в 1873 году, уже за тринадцать с половиной тысяч.

 

---------------------------------------

 

(4) - (лат.) "Я сделал все, что мог. Кто может, пусть сделает

лучше."

 

---------------------------------------

 

 

 

декабрь 2000 – январь 2001 г.

 


 

   TopList    Яндекс.Метрика
Лента |  Форумы |  Клуб |  Регистрация |  События |  Слеты |  Маршруты (Хронобаза) |  Фото |  Хроноальбом | --> Видео |  Радио Статьи |  Лодки |  Турснаряжение |  Тексты |  Отчеты |  Худ. литература |  Марфа Московская |  Марфа - рассказы |  Заброска |  Пойду в поход! |  Карты |  Интерактивная карта |  Погодная карта |  Ссылки |  Поиск |  Реклама |  Белая Сова |  База |