Лукерья

 

 

 

 

Это была единственная кошка,  которую мы не подобрали, а взяли, что называется, из «хорошей семьи». И было это ровно пятнадцать лет назад…

 

В квартиру принесли маленький белый, розовоухий комочек, простецкий и некрасивый. Комочек грозно растопыривал  лапки с крошечными коготками, шипел и плевался  - Лукерья Семёновна добротой нрава не отличалась с младенчества. 

Шли дни. Бойкая и своенравная кошечка житья не давала двум своим собратьям,  которых мы  подобрали зимой почти одновременно с нею – кто-то выкинул за ненадобностью.

 

Лушка была вся словно заводная, и зрачки ее до старости оставались большими, черными, во все глаза – она почти никогда их не сужала, за что получила прозвище Черноглазая. Повышенное любопытство и возбудимость не давали ей жить спокойно, возможно, оттого и глаза все время были огромными, как черные дыры…  А еще Господь добавил ей в головенку лишний пучок нейронов, что поставило ее на ступень выше всех остальных кошек. Правда, это не помешало ей разок слетать с балкона, за голубем – но это все по-молодости,  по-глупости…

Из-за этого пучка нейронов Лукерья ужасно тосковала. Чтобы утолить жажду познаний, она вечно пыталась найти себе  занятие – в шкаф влезть, книжку почитать, фильм посмотреть, послушать, что люди говорят…  Она почти никогда не лежала в покое, а все время вертелась у ног, проверяла, кто чем занимается, или инспектировала владения.  Луша никогда не выпрашивала на кухне еду, считая бестактным мяучить и подобострастно заглядывать нам в глаза,   но хорошо знала часы кормежки и уже молча сидела в сторонке, презрительно наблюдая, как другие истошно вопят и встают на задние лапы, чуя мясо или печенку…

Луша всегда  встречала и провожала  членов своей семьи, и рычала на дверь, когда там топали или шумели чужие.  При этом она натурально хмурилась и все время оглядывалась на нас: «Ррр-р!!! Смотрите, я защищаю квартиру, там кто-то ходит! Правильно ли я поступаю?... Я хорошая кошка?»  Правильно – отвечали ей, и чесали за ухом.  Люква  краснела носом, расплывалась в улыбке и валилась на тапки в коридоре, с чувством выполненного долга…

 А приход своих она чуяла задолго до того, как человек начнет звенеть ключами. Ты еще только входишь в подъезд,  а  она уже сидит под дверью! 

Гремел ли гром, взрывались ли петарды, выл ли ветер, сверлил ли неуемный сосед – Лукерья  всегда подходила и смотрела прямо в глаза, пытаясь понять – грозит ли дому опасность?   И если ей говорили «не бойся», она успокаивалась.

Бывало, подойдет, прыгнет на колени, и смотрит тебе в лицо, долго и внимательно, аж не  по себе становилось – взгляд почти человеческий, осмысленный!  Вообще, она отлично понимала значения слов, не хуже собаки: «домой», «все-все», «не бойся», «кушать!», «хорошая кошка»,  «цепя!» (грозным тоном на выпущенные когти),  «шарик», «птичка», «где мушка?» (при охоте на молей и мух), «надо»,  «ай, красавица!» «гулять!»… Под «гулять», конечно, имелось ввиду, что для прогулок  открыли лоджию, и пора  принять дозу свежего ветра и посмотреть «телевизор» – так называлось это единственное окно в мир… «Смотри, какие птички! Блин, улетели…»

Ну,  и все  кликухи она тоже знала, как пять своих когтей: Луша, Луня, Семеновна, Люква, Лутра, ПуссиЯ-МуриЯ, Стервища, Белая-Черноглазая…  И не дай вам Бог произнести хоть одно из них с иронией! Имея  самую простецкую внешность – белая морда, белые уши, розовый нос, серый чепрак на голове с пробором, как у приказчика, узкая морденка с мелкими зубками – Луша, тем не менее, действительно вела себя, как королева. Иногда за глаза мы называли ее Королевской Аналостанкой. Бывало, развалится эта выщерка прямо на подушке, с видом клеопатры, и смотрит с прищуром. Не согнать! Начинаешь лебезить, упрашивать, пытаться ее подвинуть. «Вы бы подвинули пухлявую задницу, ваша светлость! Всего-то чуток!»

Куда там!... Легче сдвинуть  самосвал.  Осторожно берешь ее на руки и переносишь на новое, ничуть не худшее место.  Но сколько по дороге рычания, гудения и шипа! Словно несешь потревоженную змею… Ну как же, попрали честь, посягли на свободу, уязвили царское самолюбие!  Кошка демонстративно спрыгивает с нового места и с оскорбленным видом удаляется.  Потом назло накладывает лапу с когтями на угол дивана, и смотрит – какова реакция? «Луша, ты же знаешь, что драть нельзя?» «Я-то вся знаю, но я хочу, чтобы на меня обратили внимание. Ну-ка, быстро меня погладьте, лучшую в мире кошку!»

Глажу: «Ай, хорошая кошка, умная кошка… королева наша!...»

Довольная Лукерья снимает лапу и возвращается в комнату.  Там она  ложится на нейтральное место – ковер, и закрывает глаза в чуткой дреме.

 

А вообще-то, она  никогда не ложилась спать, пока не лягут все в квартире. Но как только  гасла последняя лампа и слышался увертюрный скрип  диванов, Луша начинала полный обход  квартиры,  словно стражник ночного города. При этом она обязательно во всю глотку распевала песню, что-то наподобие «…Мяу! Ночь опустилась на землю… Все спят, одна я хожу-брожу,  покой сторожу! Мррау! Все тихо,  все  легли, похоже, пора и мне честь знать, мяуф…»  Перед тем, как зайти  в нашу спальню, она тактично умолкала и уже в полной тишине  вспрыгивала на диван. Так происходило ежедневно, из года в год.

 

Луша всегда была преисполнена к себе уважения и стремилась быть первой. Она никогда не семенила сзади, а  забегала вперед и важно выступала  перед идущим человеком, словно показывала дорогу в собственном дворце. Эта кошка еще в ранней юности стала суровой и  почти никогда не играла с себе подобными,  считая простые игрища ниже своего достоинства. Тронет, бывало, лапой шарик или катушку, и гордо отойдет, мол, пусть  другие шары гоняют, а мне некогда лясы точить,   есть дела  и поважнее!

А еще свирепая Луша никогда не кусалась, даже когда ее мучали курсами больных уколов.  Она орала и рвалась, как бешенная, когда ее несли на стол для экзекуции, но позволяла себе только прихватить зубами руку, слишком  умная, чтобы дать  волю зубам.

После укола она спрыгивала, отбегала на несколько шагов и с укором смотрела  на нас, своих мучителей. Нос ее пламенел,  зрачки, и так с трудом помещающиеся в глазницах, чуть ли не выскакивали из орбит. Она нервно метала хвостом, облизывала морду и всем своим видом давала понять, что оскорблена до самых глубин…  Даже слова «все-все» и «так надо» ее не успокаивали. Но кошка старалась сохранить  лицо и все же поднимала хвост, в знак того, что все понимает, в общем-то, и доверяет, хоть мы и мудаки.

 

Лукерья  была максималистка во всем. Уж летать - так летать, мурчать – так мурчать! Спать – так в лучшем месте!  А при оргазме она рычала так, что стекла дребезжали на шкафах… Но Мурчик,  совершенно неуемный в амурных делах, по-настоящему любил только ее соперницу,  рыжую дурочку-красавицу… Прошло пятнадцать лет, и они до сих пор влюблены друг в друга, несмотря на стерилизацию. Спят в обнимку, целуются, вылизывают друг другу морды. А  некрасивая кошка Лукерья, с дурным характером,  мелкими больными зубками и блеклой расцветкой, была пригодна лишь для  скоротечных утех.  И то, сдался коту ее интеллект, когда под хвостом свербит! В общем, все как у людей…

Короче, Лукерья была из тех, кого зовут стервами, но никак не дурами.  А уж честь свою считала превыше всего.  Однажды дочь моей подруги, будучи в гостях, позволила себе попытаться вытянуть ее за хвост из-под стола.   Разгневанная кошка  подкараулила враждебное семейство в коридоре  и стала с шипением нападать на ребенка, чего за ней раньше  никогда не водилось . Три раза я ругала ее и нелюбезно выпихивала назад в гостинную, но  у нас везде в дверях проделаны лазы -  кошка снова и снова, раздув хвост и страшно шипя, набегала на девочку, в конце концов доведя  ее до истерики.  На мои призывы вести себя прилично смотрела  в глаза  укоризненно: «Как ты можешь? Ты КОГО ЗАЩИЩАЕШЬ?!...»

Вскоре друзья с плачущим ребенком ретировались.  Прощаться пришлось на площадке… Убедившись, что квартира очистилась от многочисленных чужаков, кошка глубоко вздохнула и «спустила»  хвост – «Победа! Я здесь хозяйка! Неча тут шлындрать и за хвосты честных кошек таскать… Вот свой отрастите, и дергайте, сколько хотите! Я права?…»   Я взяла ее на руки и поцеловала в красный от гнева нос. Ну и кошка!  Ай да стервища!… Конечно, ты права, какие могут быть сомненья…

 

Луша страшно ревновала, просто изводилась от ревности. Известно, что  фелины генетически ревнивы. Но чтоб так! Постоянное соперничество за лучшее место под лампой рядом с хозяйкой, в кровати, на коленях, за нежную руку, даже за слово и взгляд – это ли не мука  для столь высоко ценящего себя создания?  «Любите только меня! - кричал ее взгляд, - зачем вы погладили эту страшную рыжую стерву, этого толстого черного ленивца?!... Разве они тянут на себе весь этот дом,  безмозглые  паразиты, и разве они достойны любви и внимания??!...»

Мы уважали Лукерью за королевский характер и всегда оказывали ей всяческое внимание, какое не доставалось ни одной твари, жившей в нашей семье. Обругать или поднять руку на столь умное, исполненное собственного достоинства существо, было нереально.  Не было случая, чтобы Лушу ударили   хотя бы тряпкой  за кошачьи провинности – писала она только в свой горшок, когти драла в определенном месте, ела только из своей миски… Все правила проживания были  усвоены ею назубок, разве что  вазу могла своротить, исследуя верхние этажи своего дворца, но это уже мелочи.

 

Лукерья очень хотела посмотреть мир, но  панически боялась улицы, и даже на площадку выходила с  опаской… Редкое «развлечение» выпадало, когда ее везли на машине в очередную больницу. И если другие кошки обычно прятались в переноске и заунывно выли от страха, то Луша с интересом смотрела на дома,  деревья,  проезжающие машины, проходящих людей,  впитывала всем нутром запахи и звуки… Страшно. Интересно. Ах, как страшно интересно!… Ездить она нисколько не боялась и всегда  нам доверяла.

 Обычно после такой «прогулки», вечером,  Луня подходила к входной двери,  вставала на задние лапы и долго пыталась дотянуться до ручки,  а когда ей это не удавалось, заплакав, отходила. У нас  щемило сердце при виде того, как ей хочется на волю, но воля в городе заказана, а дачи  нет… Этой кошке была навечно суждена  квартирная жизнь – после того, как проклятые псы задавили во дворе Шурика, мы больше никогда не выпускали своих любимцев за дверь. А еще у нас через подъезд живет юный живодер,  сын мента,  вешающий кошек на лесках, которого я давно мечтаю пристрелить… Напротив – дорога,  кошки близоруки…  Яркая героическая смерть  на воле после двух-трех лет жизни как-то уже не вдохновляла…   Осталась сытная тюрьма. 

И она стала миром Лукерьи, ее царством и ее свободой, а люди в ней – единственные, с кем можно поговорить о высоком...  Не с кошками же толковать,  с этими жалкими дикими  существами,  которые только спят и жрут! Она даже спала отдельно от них. 

 

 

Известно, что белые кошки умны, злобны и много болеют. Это тоже гены.

Долгое время Луша держала пальму первенства в квартире, благодаря жесткому характеру и воле. Но беды не обошли ее стороной… Ни наша любовь, ни хорошее питание,  ни многочисленные роды  не спасли ее от онкологии.  В четырнадцать лет мы повезли ее на третью полостную операцию.

Кошка с трудом перенесла  наркоз, а на передержке  потеряла нижние клыки, грызя стальную решетку – так  хотела вернуться домой…  Пока работала капельница, мы не отходили ни на шаг, а она все время мяукала от боли и смотрела на нас своими огромными глазами – только не оставьте меня здесь, только не уходите!!!

Я помню, как Луню везли домой:  всю дорогу с Каширки на север она терпела,  не помочилась на подстилку – не царское это дело. И едва ее занесли домой, как первым делом кошка  поползла…  в туалет, к своему горшку. С трудом перевалилась через бортик и  напустила здоровенную лужу.  Я была поражена – любой человек давно бы обоссался, а про животных я вообще молчу… Нет, это была, конечно, не совсем кошка. Это было уникальное Существо…  Как сильно она пыталась быть похожей на людей, тянулась, старалась вырасти из отведенного ей природой мирка тупых хищников!

 

 

…После операции на Лушу было страшно смотреть. Огромный безобразный зеленый шрам тянулся от горла до паха. Казалось, из нее вырезали ровно половину. Но маленькое выбритое тельце жило за счет очень сильного духа.   Вскоре боль забылась,  живот зарос новой шерсткой, а кошка вновь заняла свой трон на хозяйской подушке. Однако после этой операции она так  и не оправилась – плохо ела,  а воду пила литрами.  Иногда Луша требовала  открыть ей кран… ей казалось, что быстрая вода, бегущая из ниоткуда в никуда,  излечит ее. Она пыталась изгнать из себя какую-то болезнь, но какую – мы не знали. Возили на обследование. Вроде почки. Или диабет. Или то и другое. Вновь лекарства, уколы…. Иногда она смотрела нам в глаза и криком требовала что-то. Конечно, она искала у нас спасения… Почему мы, люди, на воспитание которых она потратила всю свою жизнь, не понимаем ее?!…

…Однажды я случайно закрыла ее в шкафу, в который она, по обыкновению, залезла, а я не заметила. Несколько часов она скреблась, но дома никого не было. Когда дверцу открыли, кошка вылезла с совершенно убитым видом: «Меня предали.» 

Этот случай подкосил ее морально, и она стала еще хуже есть и пить, стала хмурой. 

А потом у Лукерьи заболели зубы и разнесло щеку. Это было в сентябре.  Мы заметили, что после еды она трет лапой морду, словно пытается вынуть что-то сильно ей мешающее. Отвезли  в нашу лечебницу, сделали рентген.  Обнаружили странный флюс, и нас отправили на анализы, на всякий случай вырвав подозрительный зуб.

 

Через  неделю диагноз был поставлен – саркома.  Кто не знает - это рак кости, когда кость разрастается опухолью.  А что такое рак – не знает никто.  Более того, это оказалась фибросаркома, она задела и мягкие ткани горла.  Кошка стала с трудом есть. 

Осенью мы были поставлены перед тремя радостными вариантами:  усыпить, вырезать всю нижнюю челюсть, или провести десять сеансов химиотерапии.  Наверное, первый пункт был самым правильным, но ни у одного из нас не поднялась рука умертвить существо, которое  ходит с поднятым хвостом, мурчит, ластится, встречает  у дверей, а ночью поет свою песню…

От химии тоже пришлось отказаться.  Мы бы попросту убили ее наркозами, а уж химия… кому она помогла?… Тем более что врачи честно предупредили – гарантии излечения нет.   Спасибо им хоть за это…

Осталась челюсть.

Вы можете себе представить кошку без нижней челюсти? Несчастное, изуродованное животное с вечно свисающими слюнями и языком, почти немое, которое не может вылизаться и  которое надо пожизненно кормить из клизмы… В клинике нам сказали,  что некоторые люди идут на это. Но кто дал право так уродовать существо ради своей  любви к нему?… Этак можно отрезать вообще все, и оставить одну бошку, как у профессора Доуэля, и любоваться на нее, упиваясь своим милосердием… 

Мы решили не мучить Лушу больше,  оставить все, как есть, и быть с ней рядом до конца. А если начнутся боли – колоть кетанол.

 

Рак, сволочь,  разрастался с невероятной скоростью. 

Через два месяца кошка не могла уже есть самостоятельно, и ее три-четыре раза кормили с ложки, или из шприца. В еду подсыпали тертую чагу. Твердую пищу она не могла глотать, поэтому разводили в бульоне фарш, вареную рыбу или курицу. Иногда давали лососевый сок или слитую с печени кровь. Вечером обязательно – два шприца сливок. Кошка плевалась и ругалась, но старательно все глотала, пытясь жевать  остатками зубов с жуткими звуками «чрак… чргак… чгак… »  Костная опухоль  перекосила мордочку, и в пасти у нее все скрипело и хрустело, словно  в ржавой мясорубке. А в горло даже  страшно было заглядывать – его постепенно сжимали со всех сторон какие-то фиолетовые наплывы.

Но кошка жила. Она дремала,  положив мордочку на недочитанную книгу под лампой, или все время ходила за нами, до конца  выполняя свою миссию хозяйки: «А куда вы идете? А что будете делать?... А можно мне? Ой, как интересно…» Когда мы все находились в разных комнатах, она просто разрывалась, пытяась проверить, кто чем занимается, пытливый ум не мог заставить ее лежать, ничего не делая… Насколько же она не походила на других кошек, которые большую часть времени спят или вылизываются!

 

Несмотря на постоянную кормежку и уход, через три месяца от Лукерьи остались шкура да кости, рак съедал организм, как голодная свинья.  Но на нас все еще смотрели огромные черные глаза-зрачки, которые так никогда и не сузились… «Больно ли тебе?» -  спрашивала я ее, осторожно гладя по худой спине, которая на ощупь превратилась в костяной гребень стегозавра.  «Вроде нет…Мне просто очень плохо, и  я не могу понять – отчего!…» - горестно отвечала Лукерья, и пыталась поднять хвост и потереться больной мордой о руку. Она тихо мырчала своим «моторчиком», все еще показывая,  как она любит дом, нас, и будет до конца заботиться о нас…  Но у нее уже почти не было сил ходить.  Каждые несколько метров кошка преодолевала с трудом, ложась ничком на пол и отдыхая. Хоть и шаталась, но по-прежнему писать ходила только в свой горшок.  И все время старалась находиться подле нас. Я часто переносила ее собой с места на место,  чтобы она не теряла силы на переползание, и она благодарно пела у меня на руках. Нежный звук «моторчика» душил в зародыше все мысли об эвтаназии.

Весить она стала килограмма полтора.

 

Однажды в январе Луша стала долбиться в дверь, словно бесповоротно собралась куда-то уходить. Мы решили вынести ее погулять, чтобы она хотя бы напоследок   посмотрела на вольный мир, который мы так долго от нее прятали. Кошку прогуливали за пазухой, так как ходить она уже не могла.  В первый день она еще с интересом вертела головой, а на второй уже стала безучастной к окружающей жизни, и даже не заметила молодую овчарку, которая кинулась ко мне «познакомиться» и уперлась лапами в колено…

Мы вернулись домой – я вся в слезах, Луша – со каким-то странным умиротворением в зрачках.

Я посадила ее на стиральную машину в коридоре  и долго гладила исхудавшую всклокоченную мордочку. Белая кошка строго смотрела на меня, но потом вдруг перевела взгляд наверх,  над моей головой, и уже не спускала с кого-то глаз. Я обернулась – ничего нет.    Затем  Луша проводила кого-то внимательным взором вверх, почти до потолка.   Ее морда расплылась в улыбке, и она легла,  как ложатся довольные кошки, свернув передние лапы муфточкой.

«За Лукерьей прилетал Ангел!»  - сказала я маме. «Готовься.» 

 

Вечером Луша пыталась дружески зевнуть, но не смогла, настолько перекосилась пасть. Она с трудом поставила челюсти на место, захрустела и зачвакала чем-то внутри. Мы  вкололи ей кетанол, на всякий случай.  Колоть уже было почти не во что,  место на бедре долго искали. «Лишь бы только ей не было больно, лишь бы она не страдала!…» Боли она, может, и не испытывала, но даже воду  уже почти не могла глотать.

Это было через день после Рождества.

 

На следующую ночь кошка стала беспокойной,  везде искала  себе тихое убежище,  как делают все  собратья по крови. Но, в конце-концов, Луша пришла к людям. По-другому и быть не могло. Кошка с трудом забралась на когтях на мамин диван и легла ей на живот, как ложилась раньше – расслабленно, вытянувшись, во всю длину, в уютном покое.  Она закрыла глаза, и из ее горла вдруг полились страшные звуки, одновременно напоминающие клокотание, хрип  и скрежет.   Видимо, опухоль поразила  и «моторчик».

Это была  последняя песня Лукерьи.

…А потом была агония. Мама гладила ее до последней секунды, успокаивала, разговаривала. В последнем броске жизни кошка кинулась к  лицу любимой хозяйки и успела ткнуться ей в щеку.

 

 

 

…Утром я бродила по квартире, словно призрак. Погладила мертвую кошку.

«Надо ехать  в лес, хоронить. Я отпрошусь на полдня с работы. Хорошо, что январь дурацкий, почва мягкая, легко копать будет!»

«Могилу я уже вырыла» - тихо сказала мама.

«Когда?…»

«Как только узнала диагноз. Я сразу поняла, что она умрет зимой, а земля-то промерзнет, понятное дело. Я на  огороде нашем вырыла. Приходить  к ней буду.»

 

Мы завернули Луню в наволочку. Теперь она стала свободной. И неожиданно  тяжелой. Вот,  я всегда говорила, что живые существа весят  намного легче мертвых!  Наука меня опровергнет, но  что мне наука? Она слепа  и верит только в то, что видит.  А много ли она видит?  Уж точно не Того, кто прилетал…

Так как слезы текли из глаз не переставая, я решила не садиться за руль и поймала частника до метро.  По моему нервному поведению мужик догадался, что я тоже вожу.

«А чего на своей не поехала?»

«Да вот… как-то… кошка у меня умерла. Любимая…»

«Понятно…» - сочувственно цокнул языком водила. «А отчего померла-то?»

«Рак.»

Мужик аж вильнул. «Рак?!» - изумился он. «Ох ты… А разве кошки раком болеют?»

«Еще как болеют. У них все те же болезни, что и у нас.  Только они сказать про них не могут.»

«Мать честная… Вот не знал… вот не знал! Ну надо же, блин… Сколько живу… Рак! У кошки… Ну, кто б мог подумать! Да и за что им-то, кошкам, такие мучения?…»

Действительно, за что?

Весь день я ревела, однако работать надо,  и кто ж мне даст вольную по причине смерти кошки. Даже с лишним пучком нейронов.

…А что Мурчик и Пыша? Они не замечали болезни своей подруги. Не заметили они и ее смерти.  Правильно говорила Лукерья – дикие существа! ЖЫвотные, что с них взять…

 

 

             На третью ночь я проснулась от неожиданного странного звука.  Казалось, в квартире то ли  хнычет, то ли поет ребенок. Кошки мирно дремали на своем любимом месте, свернувшись в один тугой клубок. Вдвоем они замкнулись друг на друге окончательно, дружно встречая неумолимую старость.

Звуки приближались, и по моему позвоночнику пробежали тропические муравьи – я узнала эту песню! «Мяу-мурр… курлы-мурлы…  Вот, зашла посмотреть – все ли в порядке?  Как вы тут без меня? Мау-мрау…Вроде все тихо, посуда вымыта, окна закрыты, никто не плачет… мурр…Хорошо!...» В дверном проеме неожиданно возникла белая тень, словно сгусток тумана. Я зажмурилась от ужаса… а когда открыла глаза и вгляделась в темноту, у двери уже никого не было.

             Утром кошачья миска оказалась наполовину пуста. Мы теперь каждый вечер наливаем ее до краев… Вдруг вернется Хозяйка?

 

                                                                                                                       

 

2007 г.